Джонатан Келлерман – Плоть и кровь (страница 27)
— Хорошо, мистер Стерджис. И тем не менее я могу узнать почему? Какое это имеет отношение ко мне?
— Нужно все тщательно проверить.
Узкие плечи Салэндера поднялись и опустились вновь.
— Понятно. Что ж, мне нечего скрывать. Теперь уже ничего не будет так, как раньше, правда? Я могу вернуться к работе?
— Когда у тебя заканчивается смена?
— В четыре. Потом начинаю убираться.
— Офицеры, возможно, еще будут там, когда ты приедешь. Ты ведь после домой поедешь?
— А куда еще? По крайней мере сейчас.
— Сейчас?
— Не знаю, смогу ли я оплачивать аренду полностью… О Господи, меня тошнит от этого. Она очень страдала?
— У меня пока нет заключения патологоанатома.
— Кто мог совершить подобное? Какой псих? Мистер Стерджис, у меня такое чувство, словно мир рушится…
— Да, это нелегко. — Майло посмотрел на проезжающие машины, по его глазам было трудно догадаться, о чем он думает. Затем детектив взглянул на меня.
— Эндрю, — начал я, — помнишь день, когда Лорен ходила обедать с матерью, а потом сказала, будто не хочет, чтобы ее контролировали? Не знаешь, что конкретно она имела в виду?
— Не знаю. Но нужно вам сказать: хотя она и была расстроена из-за миссис Э., Ло знала наверняка — мать ее очень любит.
— А как насчет отца? Он когда-нибудь приходил?
— Нет, и Ло про него не рассказывала. Просто замкнулась, когда я впервые о нем заговорил. Поэтому я предпочитал о нем не расспрашивать. Стало ясно: Лорен не выносит даже напоминаний об отце.
— А она не объясняла почему?
Салэндер покачал головой.
— Причин наверняка полно. Не все справляются с ролью отца.
— Значит, ты не знаешь, что именно Лорен подразумевала под контролем со стороны матери?
— Я подумал, произошла одна из обычных семейных неурядиц. Лорен не рассказывала ни о каких крупных скандалах в стиле Джерри Спрингера[12]. — Он потерся затылком о стену. — Как все ужасно, я это ненавижу.
— Что ненавидишь, Энди?
— Говорить о Лорен в прошедшем времени, думать, как она страдала… Я могу вернуться к работе?
— Шоу должно продолжаться? — заметил Майло.
Салэндер застыл.
— Это жестоко с вашей стороны, мистер Стерджис. Она была мне небезразлична, правда. Мы заботились друг о друге, любили выбираться вместе куда-нибудь. Только она не раскрывала мне душу. Что я могу сделать, если Лорен не распространялась о своей личной жизни? Я рассказал доктору все, что помню о том обеде. Она вернулась немного расстроенной, я постарался помочь ей выговориться. Лорен рассказала кое-что, но не все.
— Что именно она сказала? Вспомни ее точные слова.
— Вроде того, что она сама так далеко зашла и теперь ее никто не будет контролировать. Если задуматься, она, возможно, говорила и не о миссис Э. Я просто решил, раз они только что обедали вместе, то Лорен говорит о матери.
Он пододвинулся поближе к двери бара.
— Давай вернемся к ее исследовательской работе, — не унимался Майло. — Что ты знаешь о ней?
— Она связана с психологией, или мне это тоже просто показалось. Я так потрясен, что даже не знаю, что сказать.
— Когда началась ее работа?
Салэндер задумался.
— Сразу после начала семестра, два-три месяца назад. Или даже до начала. Не могу утверждать точно.
— Она работала пять дней в неделю?
— Нет, это была нерегулярная работа. Иногда Лорен работала каждый день, а потом отдыхала все выходные. Я не присматривался к ее расписанию. Половину времени, пока она бодрствовала, я спал.
— Что еще Лорен говорила о работе?
— Она ей очень нравилась.
— И больше ничего?
— Нет.
— Она не упоминала, на кого работает?
— Нет, ей просто очень нравилось. Уверен, вы все узнаете в университете.
— В том-то и проблема, Энди, — сказал Майло. — Непохоже, чтобы она работала в университете.
У Салэндера отвисла челюсть от удивления.
— Как такое может быть? Наверняка тут какая-то ошибка. Она мне точно говорила, что это в кампусе. Я отлично помню. Да и зачем ей придумывать?
— Хороший вопрос.
— Вы полагаете… Ее работа как-то связана…
— Я ничего пока не полагаю, Энди. Хотя, когда люди говорят неправду…
— О, Лорен, — почти простонал Салэндер. Он прижался к стене и закрыл лицо руками.
— Что с тобой? — спросил Майло.
— Я теперь совсем один.
Пока мы ехали до Хаузер-стрит, Майло проверил Салэндера по базе данных. Один штраф в прошлом году за нарушение правил дорожного движения. Ни задержаний, ни ордеров, ни преступного прошлого. Майло закрыл глаза. Глядя на него, я понял, насколько устал. Я находился словно в оцепенении — от напряжения и переживаний. Остаток пути мы проехали молча по безлюдному и темному ночному городу.
У дома Лорен были припаркованы две патрульные машины плюс мини-фургон криминалистов. У входа стоял полицейский в форме, еще один — на втором этаже. Кто-то вскрыл дверь квартиры номер четыре. В гостиной молодая темнокожая женщина стояла на коленях и соскребала что-то с пола.
— Привет, Лоретта, — сказал Майло.
— Доброе утро, Майло.
— Неужели уже утро? Нашла что-нибудь?
— Как обычно, полно отпечатков. Следов крови пока не видно, а сперма только на простынях соседа. Все вроде в порядке.
— На простынях соседа?
— Мы решили проверить обе спальни, ничего?
— Наоборот, превосходно.
— Ну, я бы не торопилась с выводами. Нет ничего превосходного, и даже у меня есть недостатки, — сказала Лоретта.
Мы зашли сначала в комнату Салэндера. Обитые темно-синим бархатом стены и выцветшие портьеры на окнах придавали небольшой комнате угрюмый вид. Огромная кровать с чугунным изголовьем, накрытая темным покрывалом, занимала большую часть пространства. На полу искусственный ковер. Маленький телевизор и видеомагнитофон возвышались на бледно-голубом бюро, покрытом узором в виде розочек. На стене висели репродукции русских икон и распятий, а также фотография в белой рамке — Салэндер в компании пожилой пары невозмутимого вида. Внизу рамки подписано черным маркером: «Мама и папа. Блумингтон, Индиана».
В верхнем ящике бюро Майло обнаружил аккуратно сложенную одежду, салфетки, глазные капли, коробку одноразовых контактных линз, шесть упаковок презервативов и расчетную книжку вашингтонского взаимно-сберегательного банка.
— Четыреста долларов, — сказал он, пролистывая страницы книжки. — Самая крупная сумма на счету в этом году — полторы тысячи. — Майло пробежал страницу глазами несколько раз. — Каждые две недели кладет девять сотен. Судя по всему, зарплату. Пятнадцатого числа каждого месяца снимает шестьсот баксов — арендная плата — и тратит около восьмисот. Оставляет сотню в месяц на черный день, но в итоге тратит и ее тоже.