Джонатан Келлерман – Он придет (страница 79)

– Хватит уже играть в дурацкие игры, – зло бросил я.

– Играть? А мы играем? Я думал, играют только дети… Прыгают через веревочку, в классики… – Его голос поднялся, стал более пронзительным.

– Взрослые тоже играют, – сказал я. – В очень жестокие игры.

– Игры… Они помогают детям сохранять целостность своего эго. Где же я это читал – у Эриксона? У Пиаже?[119]

Либо Крюгер не был единственным актером в семье, либо происходило что-то, к чему я был совершенно не готов…

– У Анны Фрейд[120], – прошептал я.

– Да. Анна. Замечательная женщина. Был бы рад лично познакомиться, но мы оба настолько занятые люди… Жаль… Эго должно сохранять целостность. Любой ценой.

Минуту он сохранял молчание, затем:

– Эти сиденья надо почистить. Видите, какие пятна на обивке?.. Сейчас хорошие средства для очистки кожи делают. Видел на автомойке.

– Мелоди Куинн, – произнес я, пытаясь вернуть его обратно к действительности. – Нам нужно ее спасти.

– Мелоди. Симпатичная девочка. Красивая девочка – сама как мелодия. Чудесное маленькое дитя. Очень похожа на…

Я говорил с ним, но его продолжало уносить вдаль. С каждой минутой регресс становился все более и более очевиден; его бормотание становилось все более непоследовательным и бессвязным, все более далеким от ситуации, так что под конец Тоул стал просто нести какой-то словесный салат. Он явно испытывал страдания, аристократическое лицо заполнила боль. Ежеминутно повторял фразу: «Эго должно сохранять целостность», словно некий религиозный постулат.

Мне он был нужен, чтобы проникнуть в Ла-Каса, но в своем нынешнем состоянии Тоул был совершенно бесполезен. Меня стала охватывать паника. Его руки оставались на руле, но сильно дрожали.

– Таблетки, – произнес он наконец.

– Где?

– В кармане…

– Валяйте, – сказал я, не теряя бдительности. – Лезьте в карман и доставайте. Таблетки и ничего другого. Не принимайте слишком много.

– Нет… две таблетки… рекомендованная доза… не больше… никогда… каркнул ворон… никогда…[121]

– Да принимайте же!

Я продолжал держать его под прицелом. Он опустил одну руку за пазуху и вытащил флакончик, ничем не отличающийся от того, что содержал риталин для Мелоди. Осторожно вытряхнул оттуда две таблетки, закрыл крышку и убрал обратно в карман.

– Водички? – как-то по-детски спросил он.

– Принимайте на сухую.

– Я должен… Вот досада.

Он проглотил таблетки.

Крюгер был прав. Дозировки доктор действительно рассчитывал мастерски. Через двадцать минут по моим часам он и выглядел, и говорил значительно лучше. Я подумал о напряжении, которое Тоул испытывал каждый день, поддерживая себя в форме перед общественным взором. Вне всяких сомнений, разговоры об убийствах ускорили ухудшение.

– Глупо было пропустить… дневную дозу. Никогда не забывал.

Пока психоактивные химические вещества овладевали его центральной нервной системой, я озирал его с нездоровым завороженным любопытством, отслеживая изменения в его речи и поведении, отмечая постепенное увеличение периодов концентрации внимания, уменьшение числа нон-секвитуров[122] и восстановление взрослых речевых построений. Это было все равно что заглянуть в микроскоп и наблюдать, как примитивный микроорганизм путем деления превращается в нечто значительно более сложное.

Когда таблетки только начинали действовать, Тоул произнес:

– Я уже сделал много… плохих вещей. Гас заставлял меня делать плохие вещи. Очень неправильные для… для человека моего статуса. Для человека с моим воспитанием.

Я пропустил это мимо ушей.

Постепенно голова его прояснилась. Он повернулся ко мне – настороженный, но на вид неповрежденный.

– Что это было? Торазин? – спросил я.

– Разновидность. Я со своим медикаментозным лечением давно уже сам управляюсь. Перепробовал чуть ли не все производные фенотиазина. Торазин был хорош, но вызывал у меня сильную сонливость. Не смог бы принимать его, работая с больными… Не хотелось бы уронить какое-нибудь дитя… Ну уж нет. Просто жуть – уронить младенца. А это – совсем новое средство, значительно превосходит остальные. Экспериментальное. Производитель присылает. Просто запрашиваешь образцы, добавляешь после фамилии «доктор медицины», и ничего не надо подтверждать или объяснять. Они более чем рады услужить… У меня приличный запас. Но нельзя забывать про дневную дозу, иначе все в голове перепутывается – что и произошло, не так ли?

– Да. А сколько времени надо, чтобы подействовало?

– Для человека моих габаритов двадцать – двадцать пять минут… Достойный показатель, не правда ли? Принимаешь, оно уходит по пищеводу, ждешь, и картинка на кинескопе постепенно обретает четкость. Жизнь опять становится терпимой. Перестает ранить каждая мелочь… Вот даже сейчас я чувствую, как это действует, – словно мутная вода становится прозрачной, как хрусталь. Так на чем мы остановились?

– Мы разговаривали о грязных играх, в которые извращенцы Маккафри играют с маленькими детьми.

– Я не из этих, – быстро сказал Тоул.

– Знаю. Но вы помогали этим извращенцам надругаться над сотнями детей, уделяли время и деньги Маккафри, подставили Хэндлера, Гутиэрес и Хикла. Вы закормили передозами Мелоди Куинн, чтобы держать ее рот на замке. Почему?

– Теперь все кончено, так ведь? – спросил он с заметным облегчением в голосе.

– Да.

– У меня отберут лицензию для занятий медициной?

– Совершенно верно. Вы разве не думаете, что это только к лучшему?

– Пожалуй, что да, – неохотно согласился Тоул. – Хотя я все равно чувствую, что во мне еще многое осталось, много полезного не сделано.

– У вас еще будет шанс, – заверил я его, понимая, что таблетки далеки от совершенства. – Вас отправят до конца жизни в такое место, где вам не будет грозить стресс. Где не надо заполнять бумажки, выставлять счета, забивать голову прочей рутиной. Где никакой Гас Маккафри не приказывает вам, что надо делать, какую жизнь вести. Где будете только вы сами, и вы будете выглядеть и чувствовать себя отлично, потому что вам позволят и дальше принимать ваши таблетки – и помогать другим людям. Людям, которым нужна помощь. Вы же целитель, вы сможете им помочь.

– Я смогу помочь, – повторил он.

– Совершенно верно.

– Просто как человек человеку. Без всяких обязательств.

– Да.

– Я умею найти подход к больному. Когда я в форме. Когда я не в форме, все путается и все причиняет боль – даже идеи причиняют боль, мысли тоже могут быть болезненными. Я не в лучшем виде, когда такое случается. Но когда все мои функции в норме, в деле помощи людям мне нет равных.

– Я знаю это, доктор. Я знаю вашу репутацию.

Маккафри разглагольствовал при мне про врожденную тягу к альтруизму. Я понял, на чьи кнопки он таким образом уже нажимал.

– Моя признательность Гасу, – сказал Тоул, – не имеет отношения к каким-то сексуальным отклонениям. Это все его связь с другими – со Стюартом и Эдди. Еще когда мы были мальчишками, я уже знал про их… странности. Все мы выросли в практически полной изоляции от внешнего мира, в очень закрытом и отчужденном месте. Нас культивировали, словно орхидеи. Частные уроки по тому и по этому, требования выглядеть как подобает, вести себя как подобает. Иногда я размышляю, не причинила ли нам эта рафинированная атмосфера больше вреда, чем пользы. Посмотрите, что из нас вышло: вот я, с моими приступами, – я знаю, что есть иные определения для такого в наши дни, но предпочитаю не употреблять их; вот Стюарт и Эдди с их странными сексуальными привычками… Они начали баловаться друг с другом как-то летом, когда нам было лет по девять или по десять. Потом – с другими детьми. Маленькими детьми, гораздо более маленькими. Я не придавал этому особого значения – разве что знал, что мне все это не интересно. При том, как нас воспитывали, правильное и неправильное не имело такого значения, как… подобающее и не подобающее. «Это не подобает, Уилли», – мог сказать отец. Представляю, что было бы, если б отцы Стюарта или Эдди застукали их с малышами, как бы они все это охарактеризовали – как нечто неподобающее. Вроде использования не той вилки за ужином.

Его описание взросления в Бриндамуре на удивление напоминало то, что дал мне ван дер Грааф. В тот момент Тоул напомнил мне шикарную золотую рыбку, которую я видел в аквариуме японского ресторана, – красивую, яркую, искусственно выращенную благодаря мутациям и векам межродственного скрещивания в защищенной среде. Но при этом чахлую, малоподвижную и совершенно не приспособленную к реальностям жизни.

– В этом смысле, в сексуальном, – продолжал он, – я был вполне нормальным. Я женился, стал отцом – у меня родился сын. Вел себя вполне адекватно. Стюарт и Эдди продолжали быть моими приятелями, идя своими извращенными путями. Это было «живи и давай жить другим». Они никогда не упоминали про мои… приступы. Я в их жизнь тоже не лез. Стюарт на самом деле был отличный парень – не слишком умный, но вполне порядочный. Жалко, что ему пришлось… За исключением этого своего заскока, он был хорошим парнем. А вот Эдди был… да и остался, совсем другим. Ум острый, но злой. Есть в нем что-то жестокое. Он привычно едок и саркастичен – вот потому-то я и чувствителен к такого рода вещам. Наверное, это все из-за его роста…

– Ваша связь с Маккафри, – подсказал я.

– Коротышки очень часто такие. Вот вы… я вас сейчас не вижу, но припоминаю, что вы вроде как среднего роста. Это верно?