Джонатан Келлерман – Он придет (страница 69)

– Я слышала твои рассказы, как ты иногда проделывал это со своими пациентами, но никогда не думала просить тебя проделать то же самое со мной.

– Обычно, дорогая, у нас находятся другие способы проводить время вместе.

– Гипноз, – проговорила Робин. – Теперь у меня появился еще один повод для беспокойства.

– Не волнуйся. Это безвредно.

– Совершенно?

– Да. Именно что совершенно, в твоем случае. Единственно, когда можно столкнуться с проблемами, это когда у объекта серьезные эмоциональные конфликты или глубоко угнездившиеся проблемы. В этом случае гипноз может выкопать на поверхность так называемую «первичную боль»[113] – потребности и чувства, подавленные или отринутые сознанием. В этом случае возможна стрессовая реакция, а частенько и страх. Но даже это может быть полезно. Хорошо подготовленный психотерапевт и беспокойство использует конструктивно – чтобы помочь пациенту его преодолеть.

– А со мной такое не может случиться?

– Определенно нет. Я это гарантирую. Ты самый нормальный человек, какого я пока встречал.

– Ха! Ты слишком долго засиделся на своем «заслуженном отдыхе».

– Призываю тебя назвать хотя бы один симптом психопатологии.

– А как насчет чрезмерной сексуальной озабоченности при звуке твоего голоса – непреодолимого желания прикоснуться к тебе, схватить тебя и кое-куда вставить?

– Хм… Похоже, действительно тяжелый случай.

– Тогда поскорей возвращайтесь и предпримите что-нибудь по этому поводу, доктор.

– Вернусь уже завтра. И сразу же приступлю к лечению.

– В какое время?

– Самолет прилетает в десять – значит, ровно через полчаса после указанного времени.

– Черт, а я и забыла – завтра утром мне нужно съездить в Санта-Барбару… Тетя заболела, она в реанимации в Коттедж-центре. Это семейные дела, обязательно надо быть. Если приедешь пораньше, успеем вместе позавтракать перед моим отъездом.

– Я лечу самым ранним рейсом, курочка.

– Пожалуй, я могу все это отложить и подъехать позже.

– Двигай к тете. Вместе можно и пообедать.

– Это может быть довольно поздний обед.

– Поезжай прямо ко мне, и закажем оттуда.

– Хорошо. Постараюсь управиться к восьми.

– Отлично. Скорого выздоровления твоей тете. Я люблю тебя.

– Тоже тебя люблю. Береги себя.

Глава 26

На следующее утро что-то упорно не давало мне покоя. Это тревожное чувство не оставляло меня и по дороге в аэропорт, и на трапе самолета. Мне никак не удавалось справиться с тем, что притаилось где-то в самом нижнем ящике моего сознания, что постоянно напоминало о себе на фоне подачи синтетической еды, деланых улыбок стюардесс и дурных шуток второго пилота. Чем сильней я старался вывести это на передний край сознания, тем глубже оно проваливалось. Я чувствовал раздражение ребенка, впервые столкнувшегося с китайской ловушкой для пальцев – с виду это вроде нехитрая плетеная трубочка из бумаги, но как вставишь в нее пальцы, то, сколько ни тяни, уже не вытащишь, только сильней затягивается. Так что решил не напрягать мозги, а спокойно откинуться в кресле и ждать, пока разгадка придет ко мне сама собой.

Озарение пришло лишь перед самой посадкой. То, что подспудно копошилось в голове, оказалось нашим вчерашним разговором с Робин. Она спрашивала, не опасен ли гипноз, и я прогнал ей речь о его полной безопасности, если только не будут замешаны латентные конфликты. «Гипноз может выкопать на поверхность так называемую “первичную боль” – потребности и чувства, подавленные или отринутые сознанием» – вот были мои точные слова. Извлеки из глубин подсознания эту «первичную боль», и первой реакцией, скорее всего, окажется страх… Я непроизвольно сжался, когда шасси коснулись полосы. Оказавшись наконец на свободе, я рысью пробежал через зал прилета на улицу, забрал «Севиль» с долгосрочной стоянки, заплатил основательный выкуп, чтобы его выпустили за шлагбаум, и направился к востоку, к бульвару Сенчури. Калифорнийский комитет по транспорту в своей безграничной мудрости затеял ремонт посреди дороги по обе стороны от аэропорта в разгар утреннего «часа пик», и, угодив в пробку, я пекся в салоне «Кадиллака» добрую милю до развязки с автострадой Сан-Диего. Немного проехал по ней в северном направлении и ушел на Санта-Моника-уэст, с которой свернул сразу перед Пасифик-Коуст-хайвей. Поездка вдоль побережья и несколько поворотов привели меня к Палисадам и тому месту, где расстались с жизнью Мортон Хэндлер и Илена Гутиэрес.

Дверь в квартиру Бониты Куинн была открыта. Услышав за ней ругань, я вошел. В гостиной стоял какой-то тип, пиная диван в цветочек и что-то бормоча сквозь зубы. Лет за сорок, курчавый, обрюзгший, с желтоватой кожей, обескураженным взглядом и похожей на стальную посудную мочалку козлиной бородкой, отделявшей его первый подбородок от второго; в черных слаксах и светло-голубой нейлоновой рубашке, которая облегала каждую складку и выпуклость его студенистого торса. В одной руке он держал сигарету, стряхивая пепел на ковер, другой яростно скреб за мясистым ухом. Еще раз пнул диван, поднял взгляд, заметил меня и обвел дымящейся рукой крошечную комнатку.

– Ладно, можете приступать.

– Приступать к чему?

– Выносить все это барахло на хрен отсюда – вы что, не грузчик?.. – Он опять посмотрел на меня, на сей раз вприщур. – Не, на грузчика вы вроде не похожи. Прошу прощения. – Он расправил плечи. – Чем могу?

– Я ищу Бониту Куинн и ее дочь.

– Надо же – и я тоже.

– Она пропала?

– Три, блин, дня уже! С хрен знает каким количеством чеков за аренду. У меня жильцы жалуются – никто не отвечает на звонки, мастера не дозваться… Я позвонил ей – не отвечает. Так что сам пришел сюда и обнаружил, что ее нет уже три дня – оставила здесь весь этот хлам и удрала. Чуяло мое сердце! Делаешь кому-нибудь добро, и тебя же и напарят. Каждый раз такая история.

Мужчина затянулся сигаретой, закашлялся и опять присосался к ней. Белки у него были нездорово желтоватые, под настороженными глазами мешками свисала серая дряблая плоть. Он походил на человека, оправляющегося от коронарного тромбоза или готовый в любую секунду его получить.

– Вы откуда, из коллекторского агентства?

– Я один из лечащих врачей ее дочери.

– Да ну? Только врачей мне тут не хватало! Как раз один из ваших и втравил меня во всю эту подлянку с самого начала.

– Тоул?

Его брови полезли вверх.

– Вот как? Вы что, из его офиса? Раз уж вы тут, у меня к вам множество…

– Нет. Я просто его знаю.

– Тогда вы знаете, что он просто в каждой бочке затычка! Вечно сует нос не в свое дело. Хотя, если б моя дражайшая сейчас меня слышала, так просто убила бы. Она любит этого парня. Типа он просто душка с детишками, так что кто я такой, чтобы что-то доказывать? Кстати, а сами-то вы что за врач?

– Психотерапевт.

– У ребеночка были проблемы, угу? Меня это не удивляет. Вечно она где-то, хе-хе, витала! – Он наклонил раскинутые руки, словно крылья планера.

– Так, говорите, это доктор Тоул втянул вас в проблемы с Бонитой Куинн?

– Совершенно верно. До этого мы виделись от силы пару раз. В одной песочнице в детстве не сидели. И в один прекрасный день он ни с того ни с сего вдруг звонит мне и спрашивает, не могу ли я дать работу его пациентке. Он типа слышал, что тут есть вакансия управляющего, и не могу ли я выручить эту даму. Я говорю: «А опыт-то у нее имеется?» – мы ведь говорим о целом жилом комплексе, не о каком-то там коттеджике! Он говорит, нет, но она научится, у нее ребенок, нужны деньги. Я говорю: «Послушайте, док, эта вакансия ориентирована на холостяков, работа не подходит для кого-то с ребенком. Да и служебная площадь совсем крошечная». – Он хмуро посмотрел на меня: – Вы запихали бы сюда ребенка?

– Нет.

– Я тоже. Не надо быть доктором, чтобы понять – не та это ситуация. Я говорю это Тоулу. Все ему объясняю. Говорю, док, эта работа для одиночки. Обычно я беру на эту вакансию какого-нибудь студента из ЛАУ – им теснота не помеха. У меня есть и другие здания, говорю ему. В Ван-Найсе, парочка в Кэнуга-Парке – там больше подойдет для семейных. Дайте, говорю, позвоню своему человечку в Долине, пусть проверит – посмотрим, чем тут можно помочь.

Тоул говорит, мол, нет, нужен именно этот комплекс. Девочка, мол, уже записана в школу в этом районе, переводить ее будет травматично – он доктор, он знает. Я говорю: «Но, доктор, нельзя, чтобы в таком месте дети шумели! Жильцы в основном холостяки, многие любят поспать подольше». Он говорит: «Я гарантирую, что ребенок хорошо воспитан, шуметь не будет». Я себе думаю: как так, если ребенок не шумит, значит, с ней что-то не то – а тут приходите вы, и все становится ясно.

Я пытался от него отбрыкаться, а он жмет и жмет! Прилип как банный лист. Моей жене он нравится, она меня просто убьет, если я его обломаю, так что я говорю – о’кей. Он назначает мне встречу, показывается с этой теткой и ребенком. Я только глаза выпучил. Прошлым-то вечером я обо всем этом особо не думал – решил, что он просто натягивает эту телку, вот и строит из себя Альберта Швейцера. Я ожидал увидеть что-то классное, с сиськами и прочим. Какую-нибудь фигуристую актрисульку – короче, сами понимаете. Он, конечно, уже мужик немолодой, но классно выглядит, всё при нем, точно? Так вот, входит он с ней и девчонкой, и я думаю: в какой степи он их откопал? Реальные деревенщины. Мать со шрамом на башке, курит больше меня – что само по себе фокус; ребенок, как я уже говорил, явно малость тю-тю, просто пялится в пространство. Хотя тут он не соврал – ни звука. Молчит в тряпку. У меня сразу возникают сомнения, что она справится с этой работой, но что я могу поделать – я уже пообещал. Короче, взял ее все-таки. Ничего плохого сказать не могу – не отлынивала, старательная, хотя училась очень медленно. И никаких жалоб насчет ребенка. В общем, работает она себе потихонечку несколько месяцев, а потом вдруг выкидывает фортель: оставляет мне весь этот хлам и прихватывает с собой, похоже, кусков на пять арендных чеков – теперь надо поднимать всю бухгалтерию, просить жильцов отозвать их и выписать новые… Да еще и прибраться здесь, нанимать кого-то другого… Нет уж, господа, – больше никаких любезных одолжений от Марти! Ни докторам, ни кому-то еще.