Джонатан Келлерман – Он придет (страница 65)

– Вы оставили свое имя на библиотечной карточке в Джедсон-колледже.

Она нахмурилась, обеспокоенная собственной беспечностью.

– Итак, вы на меня охотитесь.

– Нет. Это вышло случайно – просто нашел карточку. И охочусь я отнюдь не за вами.

Ким опять щелкнула языком, и Отто придвинулся еще ближе. Я уже чувствовал исходящий от него тяжелый дух, пропитанный нетерпением.

– Сначала вы, а потом и другие появятся… Задавая вопросы, обвиняя меня, говоря, что я плохая… А я не плохая. Я хорошая женщина, я не обижала детей. Я была хорошей женой больного человека, но сама я не больная.

– Я знаю, – продолжал успокаивать я. – Это была не ваша вина.

Еще щелчок языком. Пес передвинулся на расстояние прыжка. Она управляла им, словно радиоигрушкой. Вперед, Отто. Стоп, Отто. Убить, Отто…

– Нет. Действительно, не моя.

Я отступил назад. Отто крадучись последовал за мной, скребя одной лапой землю и вздыбив короткую шерсть.

– Я пойду, – сказал я. – Нам необязательно сейчас говорить. Это не настолько важно. Вы заслужили свою приватность.

Я болтал, выигрывая время и не сводя глаз с инструментов в углу. Мысленно замерил расстояние до вил, скрытно репетируя ход, который, возможно, придется предпринять.

– Я дала вам шанс. Вы им не воспользовались. А теперь уже слишком поздно.

Она дважды щелкнула языком, и пес прыгнул, налетев на меня размытым пятном рычащей тьмы. Я увидел взмывшие в воздух передние лапы, мокрую голодную оскаленную пасть, оранжевые глаза, поймавшие в прицел беззащитную цель. И все же за какую-то секунду я сделал обманный выпад вправо, упал на колени и метнулся к вилам. Мои пальцы сомкнулись на древке, и я слепо ткнул куда-то вверх.

Он свалился на меня тонной распрямившихся стальных пружин, выбив у меня воздух из легких, неистово скребя лапами и щелкая зубами. Что-то прошло сквозь ткань, потом сквозь кожу куртки, потом сквозь мою собственную кожу. Руку от локтя до плеча охватила боль – пронзающая, тошнотворная. Рукоятка вил выскользнула из пальцев. Я прикрыл лицо рукавом, когда Отто сунулся ко мне своим мокрым носом, пытаясь добраться острыми, как зубья циркулярной пилы, челюстями до моего горла. Я вывернулся, пытаясь нащупать вилы, ухватился за них, потерял, тут же нашел снова. Изо всех сил врезал кулаком ему по макушке. Это было все равно что тузить рыцарские доспехи. Он присел на задних лапах, яростно рыкнул и опять изготовился к прыжку, прильнув к земле. Я перевернул вилы зубцами наверх. Он бросился на меня всем своим весом. Мои ноги подогнулись, и я шлепнулся спиной в грязь. Воздух опять вышел из меня, и я едва оставался в сознании, поглощенный борьбой со вздыбившимся щетиной мехом и стараясь удерживать вилы между нами.

А потом Отто вдруг пронзительно взвизгнул, и в тот же миг я почувствовал, как вилы ударились в кость, проскребли по ней и скользнули глубже, когда я с ненавистью провернул рукоять. Зубцы вил вошли в него, будто теплый нож в масло.

Мы сплелись в единый клубок; язык пса болтался у меня где-то над ухом, роняя на меня слюни, жуткая пасть распахнулась в агонии – в дюйме от того, чтобы отхватить мне кусок лица. Я вложил всю свою силу в вилы, толкая, выкручивая и едва сознавая, что слышу пронзительный женский визг. Отто вдруг тявкнул, как щенок. Зубья вошли на последний дюйм и во что-то уперлись – я уже не мог вонзить их еще глубже, как ни старался. Его глаза широко открылись, словно в гордой обиде, спастически заморгали и закрылись. Конвульсивно подергивающееся тело завалилось на меня. Из пасти хлынул поток крови, заливая мне нос, губы и подбородок. Я поперхнулся, втянув ноздрями теплую соленую жижу. Жизнь покинула пса, и я с трудом выкатился на свободу.

Все это заняло менее чем полминуты.

Ким Хикл посмотрела на мертвого пса, потом на меня – и бросилась к двери. Я кое-как поднялся на ноги, выдернул вилы из бочкообразной груди и заступил ей дорогу.

– Назад! – выдохнул я, с трудом переводя дух. Махнул вилами, с которых разлетелись тягучие струйки крови. Она застыла.

В оранжерее воцарилась тишина. Дождь прекратился.

Молчание нарушил низкий противный треск – из трупа огромного пса прорывались газы. За ними последовала гора фекалий, скатываясь по обмякшим лапам и смешиваясь с мульчей.

Она посмотрела на это и разрыдалась. Потом обмякла и опустилась на пол с безнадежным оцепеневшим видом беженца, перехваченного вражескими солдатами.

Я воткнул вилы в землю и оперся на них. Мне понадобилась целая минута, чтобы перевести дух, и еще две-три, чтобы оценить полученные повреждения.

Плащ был окончательно загублен – порван и пропитался кровью. С некоторым усилием я стащил его и бросил под ноги. Один рукав кожаной куртки тоже оказался распорот. Я снял и ее тоже, после чего закатал рукав свитера. Осмотрел бицепс. Слои ткани предотвратили худший исход, но выглядело все не лучшим образом: три колотые раны в окружении лабиринта ссадин, которые уже начали опухать. Рука плохо двигалась и ныла. Я согнул ее – вроде не сломана. То же самое и с ребрами и другими конечностями, хотя все тело жутко болело. Я осторожно потянулся, используя типовые упражнения для восстановления подвижности, которым выучился у Ярослава. Скоро почувствовал себя получше.

– Отто делали прививки? – спросил я.

Она не ответила. Я повторил вопрос, подкрепив его решительным захватом древка вил.

– Да. У меня есть справки.

– Я хочу на них взглянуть.

– Это правда. Вы можете мне верить.

– Вы только что натравили на меня этого монстра, чтобы он перегрыз мне глотку! В данный момент степень доверия к вам не слишком-то высока.

Женщина посмотрела на мертвое животное и лишь погрузилась в медитативное покачивание, полностью уйдя в себя. Похоже, она была из тех, кто привык к долгому ожиданию. Но я был не в настроении испытывать, кто в этом деле выносливей.

– У вас есть два варианта на выбор, миссис Хикл. Один – сотрудничать, и тогда я оставлю вас в вашем маленьком Уолдене[106]. Или же вы можете усложнить мне задачу, и мне придется проследить за тем, чтобы ваша история попала на первые полосы «Лос-Анджелес таймс» в разделе городских новостей. Как вам это понравится: «Вдова Растлителя находит убежище на заброшенном участке»? Поэтично, не правда ли? Десять к одному, что новостные агентства тоже это подхватят.

– Чего вам от меня надо?

– Ответов на вопросы. У меня нет причины – или желания – причинять вам вред.

– А вы правда тот, в чьем офисе Стюарт… погиб?

– Да. Кого еще вы ожидали тут увидеть?

– Никого, – ответила она слишком уж быстро.

– Тоула? Хейдена? Маккафри?

При упоминании каждого из этих имен на лице у нее отражалась все большая боль, словно ей одну за другой ломали кости.

– Я не с ними. Но я хочу знать про них больше.

Ким поднялась с корточек, выпрямилась, подобрала окровавленный плащ и тщательно прикрыла им неподвижную тушу пса.

– Я поговорю с вами, – сказала она.

Глава 25

В гараже на четыре машины все-таки имелся вход, который ускользнул от моего внимания. У самой земли, скрытое за давно не стриженной голубой елью, пряталось окошко, затянутое мелкой проволочной сеткой, как в курятнике. Женщина присела на корточки, повозилась с парой каких-то стратегически важных проволочек, и сетка отвалилась. Извернувшись, хозяйка дома пролезла внутрь. Я последовал за ней. Я был значительно крупней ее, и это оказалось непросто. Раненая рука задевала за раму, и мне пришлось задержать дыхание, чтобы не вскрикнуть от боли, пока я протискивался внутрь.

Спрыгнув вниз, я оказался в узкой комнате – судя по всему, бывшем картофельном погребе. Сыровато, темно, стены уставлены неглубокими деревянными стеллажами, пол из пористого бетона выкрашен красной краской. Над окном нависал деревянный ставень, зацепленный крючком. Она отстегнула его, и он со стуком захлопнулся. Последовала секунда темноты, и я непроизвольно сжался, приготовившись к какой-нибудь нечестной выходке. Но на меня лишь ностальгически пахнуло керосином – напоминание о подростковой любви при свете костра, – и затеплился дымноватый свет. Она настроила горизонтальные планки ставня так, чтобы внутри стало немного светлее, но снаружи ничего не было видно.

Глаза немного привыкли к полутьме, и стали проявляться подробности. На полу лежал тонкий тюфяк со скатанными на нем постельными принадлежностями. На шатком деревянном столике, который красили и перекрашивали столько раз, что он казался вылепленным из глины, пристроились керосиновая лампа, туристская плитка, жестянки со спиртом для нее и упаковка пластиковой кухонной утвари. В углу – простецкая кухонная раковина, а над ней полочка с пустой банкой из-под варенья, зубной щеткой, зубным порошком, безопасной бритвой и куском хозяйственного мыла. Большинство оставшегося пространства пола занимали деревянные молочные ящики с овальными вырезами-ручками на концах, каких я не видел с самого детства. На ящиках была одна и та же надпись: «Маслодельня фермера Дела, Такома, Вашингтон. Масло тут вкусней всего, ты отведай-ка его». Под этим призывом красовалось изображение скучающего вида коровы, в самом низу – телефонный номер с древним двухбуквенным префиксом[107]. Ким немного расчистила пространство, поставив ящики друг на друга в три яруса. Я приметил содержимое некоторых из них – пакеты сублимированных продуктов, консервы, бумажные полотенца, сложенная одежда… Три пары обуви, все на резиновой подошве, аккуратно выстроились в ряд у стены. В потолочную балку из сырого дерева были вбиты металлические крюки. Она повесила на один из них свой плащ и села на стул с прямой спинкой из нелакированной сосны. Я устроился на перевернутом молочном ящике.