Джонатан Келлерман – Он придет (страница 59)

– И у вас есть чувство, что воспитание в подобной изоляции каким-то образом сказалось на докторе Тоуле?

– А теперь вы похожи скорее на психолога, молодой человек!

Я улыбнулся.

– Отвечаю на ваш вопрос: почти наверняка. Дети Двух Сотен всегда были невыносимо снобистской публикой – а чтобы заслужить поступление в Джедсон-колледж, требуется просто-таки экстраординарный шовинизм. Всегда были кланово ограничены, эгоцентричны, избалованы – и при этом не слишком-то отмечены в плане интеллекта. У многих имелись ущербные братья и сестры со всякими хроническими проблемами, физическими и психическими – мое замечание насчет вырождения следует воспринимать со всей серьезностью, – и, похоже, зачерствели в своем безразличии к окружающему именно благодаря жизненному опыту, а не отсутствию такового.

– Вы используете прошедшее время. Разве сегодня их нет?

– Молодежи на острове уже практически не осталось. Она распробовала наружный мир на вкус и не склонна возвращаться на Бриндамур – там и вправду довольно уныло, несмотря на закрытые теннисные корты и некое жалкое подобие загородного клуба.

Чтобы оставаться в образе, надо было встать на защиту Тоула.

– Профессор, я не слишком-то хорошо знаю доктора Тоула, но о нем действительно весьма хорошо отзываются. Я уже познакомился с ним, и он вроде бы и в самом деле очень влиятельный человек с сильным характером. Разве не может детство, проведенное в таком окружении, каким вы описываете Бриндамур, наоборот, способствовать развитию личности?

Старик бросил на меня презрительный взгляд.

– Чепуха! Я понимаю, что вы хотите причесать его образ, но от меня вы не получите ничего, кроме правды. Среди публики из Бриндамура никогда не было настоящих личностей. Молодой человек, настоящий нектар для развития личности – это уединение. А у нашего Уилли Тоула никогда не было к нему вкуса.

– Почему вы так говорите?

– Не припомню ни одного случая, чтобы я видел его одного. Он якшался еще с двумя олухами с острова. Все трое расхаживали там, как маленькие диктаторы. Три Главы Государства, как называли их у них за спиной – претенциозные, надутые мальчишки. Уилли, Стю и Эдди.

– Стю и Эдди?

– Да, да, именно так я и сказал. Стюарт Хикл и Эдвин Хейден.

При упоминании этих имен я непроизвольно вздрогнул и старательно попытался придать своему лицу нейтральное выражение, надеясь, что старик не заметил моей реакции. К счастью, он вроде бы не обратил ни на что внимания, все тем же по-старчески хрипловатым голосом продолжая свою лекцию:

– …Хикл – хилый прыщавый нытик, самый среди них зашуганный – слова от него не услышишь, если оно не одобрено остальными двумя. Хейден тоже не лучше – подлый маленький проныра и подхалим. Я поймал его на списывании на экзамене, и он пытался подкупить меня, чтобы я не поставил двойку, предложив добыть мне какую-то индейскую проститутку якобы особо экзотических талантов – можете себе представить такую наглость, как будто я не могу сам о себе позаботиться в подобных делишках!

Он ненадолго примолк.

– Естественно, я поставил ему «неуд» и написал резкое письмо его родителям. Ответа не получил – без сомнения, они его даже не прочитали, отъехали проветриться куда-то в Европу. И знаете, что с ним стало?

– Нет, – соврал я.

– Он теперь судья в Лос-Анджелесе. Вообще-то, насколько я понимаю, все трое, знаменитые Главы, в итоге переехали в Эл-Эй. Хикл сейчас кто-то вроде фармацевта – хотел стать врачом, как Уилли, и, насколько мне известно, действительно поступил на медицинский факультет. А вот закончить мозгов не хватило… Судья! – повторил он. – И что это говорит о нашей юридической системе?

Информация лилась ручьем, и, словно бедняк, нежданно получивший большое наследство, я абсолютно не представлял, как ею распорядиться. Мне хотелось сбросить маску и выжать из старика все до последней капли, но надо было помнить о полицейском расследовании – и моих обещаниях Маргарет.

– Наверное, думаете, что я просто злобный старикашка? – просипел ван дер Грааф.

– Мне кажется, вы очень проницательны, профессор.

– Да ну? – Он хитро улыбнулся. – Так что, подбросить вам еще лакомых кусочков?

– Я знаю, что доктор Тоул потерял жену и ребенка несколько лет назад. Можете что-нибудь про это рассказать?

Он уставился на меня, потом подлил себе еще виски и отпил.

– Все это для статьи?

– Все это для того, чтобы оживить портрет, – сказал я. Прозвучало это довольно жиденько.

– Ах да, оживить… Конечно. Ну, произошла трагедия, по-другому не скажешь, а ваш доктор был еще слишком молод, чтобы встретить ее во всеоружии. Он женился на втором курсе, на замечательной девушке из хорошей портлендской семьи. Замечательной, но не из своего круга – у Двух Сотен принято заключать браки исключительно между своими. Их помолвка стала для всех большим сюрпризом. Через шесть месяцев эта девушка родила сына, тогда-то загадка и разрешилась. На некоторое время неразлучная троица вроде как распалась – Хикл с Хейденом отвалились сами по себе, когда Уилли возложил на себя обязанности женатого человека. Потом жена и ребенок погибли, и Главы вновь воссоединились. Я считаю вполне естественным, когда после такой потери человек ищет успокоения в кругу друзей.

– Как это произошло?

Ван дер Грааф заглянул внутрь стакана и опрокинул в рот последние капли.

– Девушка – мать – везла ребенка в больницу. Он проснулся с крупом или еще какой-то такой хворью. Ближайшее отделение экстренной помощи – в Детской ортопедической больнице, в университете. Это были ранние утренние часы, еще темно. Ее машина слетела с моста Эвергрин и упала в озеро. Нашли ее только днем.

– А где был доктор Тоул?

– Учился. Корпел над учебниками всю ночь напролет. Естественно, это вызвало у него чувство вины – он был потрясен, абсолютно раздавлен. Наверняка винил себя, что не поехал с ними и сам не утонул. Знаете, наверное, каким самобичеванием занимаются те, кто потерял близких…

– Действительно, трагедия.

– О да. Она была славная девушка.

– Доктор Тоул держит у себя в кабинете ее фотографию.

– Малый не без сантиментов, выходит?

– Думаю, что так. – Я отпил немного виски. – Значит, после той трагедии он стал больше общаться с друзьями?

– Да. Хотя стоило вам употребить это слово, как я кое-что осознал. По моему разумению, дружба подразумевает взаимную привязанность, некоторую степень взаимного восхищения. Эти же трое всегда выглядели такими мрачными, когда были вместе, – они словно не получали удовольствия от компании друг друга. Я никогда не знал, что их на самом деле связывало, но такая связь действительно существовала. Уилли поступил на медицинский – и Стюарт потащился следом. Эдвин Хейден учился на юрфаке в том же университете. Они обосновались в одном городе. Не сомневаюсь, что вы свяжетесь с остальными двумя, чтобы набрать хвалебных цитат для вашей статьи. Если вообще будет какая-то статья.

Я заставил себя оставаться спокойным.

– Что вы хотите сказать?

– О, по-моему, вы прекрасно понимаете, о чем я, мой мальчик! Я не собираюсь требовать у вас какие-то документы, подтверждающие, что вы тот, кем назвались, – это все равно ничего не доказало бы, – потому что вы представляетесь мне приятным интеллигентным человеком, а сколько у меня здесь бывает народу, с которым я могу так вот запросто поболтать? Сказано достаточно.

– Я ценю это, профессор.

– Еще бы. Уверен, что у вас есть весомые причины расспрашивать меня об Уилли. Уверен, что они слишком скучны, и у меня нет никакого желания про них знать. Я вам помог?

– Вы мне более чем помогли.

Я наполнил оба стакана, и мы вместе выпили, не обменявшись и словом.

– Нет ли у вас желания еще чуть-чуть помочь мне? – спросил я.

– Смотря в чем.

– У доктора Тоула есть племянник. Тимоти Крюгер. Мне интересно, не сможете ли вы и про него что-нибудь рассказать.

Ван дер Грааф трясущимися руками поднес стакан к губам. На лице его сгустились тучи.

– Крюгер! – Эта фамилия прозвучала у него как ругательство.

– Да.

– Кузен. Дальний кузен, не племянник.

– Кузен так кузен.

– Крюгеры. Древний род. Пруссаки, все до единого. Политические воротилы. Могущественное семейство. – Его медоточивость доброго дедушки как рукой сняло, и он выплевывал слова с механической интонацией автомата. – Пруссаки.

Профессор сделал несколько нетвердых шагов, но вдруг замер и уронил руки по бокам.

– Все это явно имеет какое-то отношение к полиции, – произнес он, словно рассуждая вслух.

– Что заставляет вас так думать?

Его лицо потемнело от гнева, и он вздернул кулак над головой – грозный вестник гибельной судьбы.

– Не делайте из меня дурака, молодой человек! Если речь идет о Тимоти Крюгере, то ничего другого и быть не может!

– Да, это действительно часть уголовного расследования. Но я не могу вдаваться в подробности.

– Да ну? Я распустил с вами язык, не пытаясь вызнать ваши истинные намерения. Секунду назад я предполагал, что они просто скучные. Теперь я другого мнения.

– Что в имени Крюгера так пугает вас, профессор?

– Зло, – сказал он. – Зло меня пугает. Вы говорите, что ваши вопросы – это часть уголовного расследования. Откуда мне знать, на чьей вы стороне?