Джонатан Келлерман – Он придет (страница 56)
Маргарет посмотрела на свои руки, будто не в силах представить, что в них можно взять что-нибудь столь деликатное, как столовый фарфор.
– Моя работа – сплошное притворство, Алекс. Я здесь не более чем почетная почтовая служба. Но я не уйду, – настаивала она, словно споря с невидимым противником. – По крайней мере, пока. Не в этот момент моей жизни. Сейчас я просыпаюсь – и сразу вижу озеро. Могу набрать свежей ежевики, практически не отходя от двери. Я ем ее утром со сливками.
Я ничего не сказал.
– Вы меня сдадите? – спросила она.
– Ну конечно же нет, Маргарет.
– Тогда вам пора идти. Забудьте про включение Джедсона в вашу статью. Здесь нет ничего для человека со стороны.
– Не могу.
Она выпрямилась на стуле.
– Это еще почему? – В голосе у нее прозвучали страх и злость, а в глазах промелькнуло что-то определенно угрожающее. Теперь я вполне мог понять, почему ее любовник в итоге предпочел одиночество. Духовная слепота студенческой массы Джедсон-колледжа явно была не единственной вещью, от которой он сбежал.
Чтобы сохранить открытой нашу линию общения, я ничего не мог ей предложить, кроме правды и шанса почувствовать себя заговорщицей. Собравшись с духом, я выдал ей истинную причину своего визита.
Когда я закончил, на лице у Маргарет появилось то собственническо-зависимое выражение, которое я видел на ее фотографии. Я подумывал, не стоит ли по-быстрому ретироваться, но мой стул был в каких-то дюймах от двери.
– Забавно, – произнесла она. – Мне полагалось бы сейчас чувствовать, что меня эксплуатировали, просто использовали. Но я такого не чувствую. У вас честное лицо. Даже ваше вранье звучит вполне добродетельно.
– Я ничуть не добродетельнее вас. Мне просто нужны кое-какие факты. Помогите мне.
– Я была членом СДО[93], знаете ли. Полицейских в те дни мы называли «свиньями».
– Нынешние дни – это не те дни, я не полицейский, и мы не рассуждаем об абстрактных теориях и не полемизируем о революции. Это тройное убийство, Маргарет, растление малолетних, а может быть, и кое-что похуже. Это не подрыв существующего строя. Ни в чем не повинных людей рубят на куски, смешивают с мусором. Маленьких детей давят машинами на пустынных горных дорогах.
Она передернулась, отвернулась, провела ненакрашенным ногтем по зубам, а потом опять повернулась ко мне лицом:
– И вы думаете, кто-то из них – джедсоновцев – был за все это ответственен?
Уже сама по себе подобная мысль явно доставляла ей удовольствие.
– По-моему, какое-то отношение к этому имеют как минимум двое из них.
– Почему вы вообще этим занимаетесь? Вы сказали, вы психиатр?
– Психолог.
– Не важно. Что в этом для вас?
– Ничего. Ничего, чему бы вы поверили.
– А вы попробуйте.
– Я хочу, чтобы свершилось правосудие. Только это и не дает мне покоя.
– Я вам верю, – тихо произнесла Маргарет.
Ее не было двадцать минут, а когда она вернулась, то едва удерживала под мышками несколько огромных томов, переплетенных в темно-синюю тонкую кожу.
– Вот нужные выпускные альбомы, если ваши расчеты возраста верны. Я собираюсь оставить вас с ними и поискать личные дела выпускников. Запритесь изнутри, когда я уйду, и никому не открывайте. Я стукну сначала три раза, потом еще два. Это будет наш сигнал.
– Первый, первый, я второй!
– Ха! – Она рассмеялась – и впервые показалась мне почти привлекательной.
Тимоти Крюгер соврал насчет того, что был в Джедсоне бедным стипендиатом. Его семья пожертвовала колледжу пару зданий, и даже при поверхностном чтении альбома становилось ясно, что Крюгеры – это Очень Важные Персоны. Часть про его спортивные достижения, однако, оказалась правдой. На его счету числилось несколько побед на соревнованиях по легкой атлетике, бейсболу и греко-римской борьбе. На снимках в альбоме Крюгер очень напоминал человека, с которым я общался несколько дней назад. Вот он берет барьеры, вот бросает копье, а вот и выступает в ролях Гамлета и Петручио в разделе, посвященном секции драматического искусства. У меня складывалось все большее впечатление, что он был далеко не последней личностью в кампусе. Интересно, как его занесло в Ла-Каса-де-лос-Ниньос, да еще и с липовыми документами?
Л. Уиллард Тоул представал на фото молодым блондином вроде Таба Хантера[94] в юности. Примечания под его именем представляли его как президента клуба слушателей подготовительных медицинских курсов и почетного общества любителей биологии, а также как капитана команды гребцов. Звездочка после фамилии вела к сноске, советующей читателю открыть последнюю страницу альбома. Я последовал этой инструкции и наткнулся на фотографию в черной траурной рамке – ту самую, которую видел у Тоула в кабинете, с его женой и сыном на фоне озера и гор. Под фото была подпись:
Под подписью располагались четыре стихотворные строчки:
Стихотворение было подписано единственной буквой «С».
Я как раз перечитывал его, когда в дверь условным стуком постучала Маргарет Доплмайер. Я отодвинул задвижку, и она вошла, держа коричневый конверт. Заперла дверь, зашла за стол, открыла пакет и вытряхнула две учетные карточки размером три на пять дюймов.
– Прямиком из неприкосновенного святилища с личными делами. – Бросила взгляд на одну и передала ее мне. – Вот он, ваш доктор.
Сверху я увидел имя Тоула, написанное изящным почерком. Под ним имелось несколько записей, сделанных разными почерками и чернилами разного цвета. Большинство из них представляли собой какие-то аббревиатуры и цифровые коды.
– Можете растолковать мне всю эту тарабарщину?
Она обошла вокруг стола и села рядом, взяла карточку и изучила ее.
– Тут ничего загадочного. Сокращения – исключительно для экономии места. Пять цифр после фамилии – это код выпускника, для почты, учета, такого рода дел. После этого у нас идет цифра «3», что означает, что он уже третий член семьи, учившийся в Джедсоне. «Мед» говорит само за себя – это код для рода занятий, а «С: мед» говорит, что медицина тоже основное занятие семьи. Если б это было судовладение, то было бы «сдвл», банковское дело – «бнк» и так далее. «Б:51» – это год, когда он получил степень бакалавра. «Бр:/148793» указывает на то, что он был женат на студентке Джедсона, и это перекрестная ссылка на ее личный код. А вот и кое-что интересное – после кода супруги приписана еще и маленькая буковка «с». Это означает, что она скончалась. А вот вам и дата смерти – 17.06.51 – она умерла, когда он еще здесь учился. Вы знали про это?
– Знал. А есть какой-нибудь способ разузнать об этом поподробней?
Она на секунду задумалась:
– Можно посмотреть местные газеты за ту неделю, поискать некролог или извещение о похоронах.
– А как насчет студенческой газеты?
– «Спартанец» – это жалкий горчичник, – Маргарет пренебрежительно скривилась, – но полагаю, что такое событие они должны были осветить. Старые номера есть в библиотеке, на другом конце кампуса. Можем потом туда сходить. Вы думаете, это важно?
Она вся по-девчоночьи раскраснелась, полностью отдавшись нашей небольшой интриге.
– Ничуть не исключено, Маргарет. Я хочу разузнать об этих людях все, что только возможно.
– Ван дер Грааф, – задумчиво произнесла она.
– Это еще что за зверь?
– Профессор Ван дер Грааф, с исторического факультета. Он старейший из «старой гвардии», пробыл в Джедсоне больше любого, кого я знаю. И вдобавок великий сплетник. Я как-то сидела рядом с ним на одном мероприятии, и прелестный старикан выдал мне все пикантные подробности – кто с кем спит, кто кого подсиживает… короче, всю факультетскую грязь.
– И ему это спускают?
– Ему уже почти под девяносто, и он купается в семейных деньгах. Не женат, наследников нет. Они просто ждут, когда он протянет ноги и оставит все колледжу. Он сто лет уже как в почетной отставке[95]. Сохранил за собой кабинет в кампусе, заперся там от всех, делая вид, будто пишет книги… Я не буду удивлена, если он там и спит. Он знает о Джедсоне больше любого другого.
– И вы думаете, он станет со мной разговаривать?
– Если будет в правильном настроении. Вообще-то я сразу подумала про него, когда вы сказали по телефону, что хотите разузнать про именитых выпускников. Но решила, что слишком рискованно оставлять его наедине с репортером. Никогда не знаешь, что он в очередной момент отчебучит.
Маргарет хихикнула, радуясь тому, что в числе прочих привилегий старика ему досталась и возможность безнаказанно взбунтоваться.
– Конечно, теперь, когда я знаю, что вам надо, – продолжала она, – это просто то, что доктор прописал. Вам только надо выдумать какую-нибудь историю, почему вы хотите поговорить про Тоула, но я не думаю, что это будет особо трудно для такого ловкого человека, как вы.
– Как насчет такого: я корреспондент из «Новостей мировой медицины». Зовут меня Билл Робертс. Доктора Тоула выдвигают в президенты Академии педиатрии, и я готовлю материал о его жизненном пути.
– Звучит неплохо. Я прямо сейчас ему позвоню.
Она потянулась к телефону, а я еще раз глянул на регистрационную карточку Тоула. Единственной информацией, которую Маргарет мне не расшифровала, была колонка каких-то цифр с датами, со значком доллара вместо заголовка – наверное, пожертвования колледжу, предположил я. В среднем по десять тысяч долларов в год. Тоул был верным сыном своей альма-матер.