Джонатан Келлерман – Он придет (страница 35)

– Он реальный шизоид, – сообщила Оливия, обращаясь к Робин, – но просто динамит в постели!

Она потащила нас в кухню. За сорок лет с момента постройки дома там практически ничего не изменилось: желтая кафельная плитка с красно-коричневыми бордюрчиками, узенькая фаянсовая раковина, подоконники заставлены цветами в горшках… Холодильники и плита были еще более винтажными. Над дверью, выходящей на заднее хозяйственное крыльцо, висела керамическая тарелка с надписью по кругу: «Как ты можешь парить, как орел, когда кругом одни индейки?»

Оливия заметила, что я на нее смотрю.

– Выходной подарок из собеса. От меня – себе любимой.

Она принесла тарелку шоколадных бисквитов, все еще теплых.

– Хватайте, пока я сама все не слопала. Ужас какой – пухну, как на дрожжах! – Похлопала себя по заду.

– Хорошего человека должно быть много, – заметил я, и Оливия ущипнула меня за щеку.

– М-м! Классно! – сказала Робин.

– Сразу видать даму со вкусом… Ну давайте, садитесь же!

Мы выдвинули стулья и расселись вокруг кухонного стола, поставив перед собой тарелки. Оливия проверила духовку и присоединилась к нам.

– Минут через десять и штрудель подоспеет. Яблоки, изюм и инжир. Последнее – импровизация для Альберта. – Она ткнула большим пальцем в сторону гостиной. – Система засоряется время от времени. Итак, ты хочешь узнать про Каса-де-лос-Ниньос. Конечно, не мое собачье дело, но не скажешь ли зачем?

– Это имеет отношение к кое-какой работе, которую я выполняю для департамента полиции.

– Полиции? Ты?!

Я рассказал ей о недавних событиях, опустив кровавые подробности. Они с Майло уже встречались – и на удивление быстро нашли общий язык, но Оливия не знала, до каких пределов простирается наша дружба.

– Он славный мальчик. Ты должен найти ему славную женщину, как нашел себе. – Она улыбнулась Робин и положила ей добавки.

– Не думаю, что это получится, Оливия. Он – гей.

Это ее не остановило – только немного замедлило.

– Ну и что? Найди ему славного молодого человека!

– У него уже есть.

– Ну ладно… Простите меня, Робин, я постоянно чего-нибудь ляпну. Это все из-за этих часов, которые я провожу с клиентами – когда только слушаю, киваю и говорю «угу». А потом прихожу домой, и сами видите, какую глубину диалогового отклика я получаю от принца Альберта. Кстати, Алекс, те вопросы насчет Ла-Каса – это Майло попросил их задать?

– Не совсем. Я следую своим собственным зацепкам.

Оливия посмотрела на Робин.

– Он у нас кто – Филип Марлоу?[55]

Робин бросила на нее беспомощный взгляд.

– Это опасно, Алекс?

– Нет. Просто хочу кое-что проверить.

– Будь поосторожней, понял? – Оливия стиснула мой бицепс. Хватка у нее была как у вышибалы из разгульного кабака. – Проследите, чтоб он не лез на рожон, милочка.

– Постараюсь. Но я не могу его контролировать.

– Понимаю. Эти психологи, они так привыкли всем командовать, что не слушают ничьих советов. Давайте-ка я вам кое-что расскажу про этого красавца. Впервые я увидела его, когда еще интерном его направили в ОСО – чтоб он прочувствовал, каково приходится людям, у которых нет денег. Сразу было видно – способный малый, но вскоре я поняла, что это действительно нечто. Такого башковитого парня в жизни не встречала! Но главная проблема у него была в том, что он слишком требовательно к себе относился, вконец себя загонял. Взваливал на себя вдвое больше любого другого и все равно считал, что бьет баклуши. Меня не удивило, что потом он взлетел, как ракета, – крутые звания, книжки и все такое. Но я очень беспокоилась, что когда-нибудь он просто выдохнется.

– Тут ты не ошиблась, Оливия, – признал я.

– Я думала, он поедет в Гималаи или куда-нибудь в этом духе, – рассмеялась она, по-прежнему обращаясь к Робин. – Чтобы там как следует промерзнуть и по возвращении возблагодарить Калифорнию. А ну-ка берите еще, оба!

– Я уже объелась. – Робин потрогала свой плоский животик.

– Наверное, вы правы – берегите фигуру, раз уж она есть. Лично я всегда была как бочка, мне-то беречь нечего… Скажите-ка мне, деточка, вы любите его?

Робин покосилась на меня. Обняла рукой за шею.

– Люблю.

– Отлично, объявляю вас мужем и женой. А что он сам по этому поводу думает, никого не колышет… – Она встала и подошла к духовке, заглянула в стеклянное окошко. – Еще всего несколько минуточек. По-моему, с инжиром надо пропечь посильней.

– Оливия, так что там насчет Ла-Каса-де-лос-Ниньос?

Она вздохнула, и ее бюст вздохнул вместе с ней.

– Ладно. Ты явно всерьез вздумал изображать полицейского. – Присела к столу. – После твоего звонка я покопалась в своих старых папках и вытащила все, что смогла найти. Хотите кофейку?

– Мне, – подняла руку Робин.

– Я тоже не откажусь.

Она вернулась с тремя дымящимися кружками, сливками и сахаром на фаянсовом подносе с панорамой Йеллоустонского парка.

– Очень вкусно, Оливия, – сказала Робин, пригубив кофе.

– «Кона». С Гавайев. Это вот платьишко тоже оттуда. Мой младший сын, Гэбриэл, он сейчас там. Экспорт – импорт. Преуспевает.

– Оливия…

– Да-да, сейчас. Ла-Каса-де-лос-Ниньос. Детский дом, основан в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году преподобным Огастесом Маккафри как прибежище для бездомных детей. Это прямо из их презентационного буклета.

– А буклет у тебя при себе?

– Нет, в офисе. Хочешь, отправлю тебе копию?

– Не заморачивайся. Какого рода дети там содержатся?

– Подвергнувшиеся насилию, беспризорные, сироты, так называемые «трудные» – сам знаешь, кто к этой категории относится. Когда-то таких отправляли в тюрьмы или в детские колонии комитета по делам несовершеннолетних, но теперь эти места настолько переполнены четырнадцатилетними убийцами, насильниками и грабителями, что их пытаются распихать по обычным приютам или заведениям вроде Ла-Каса. В общем, эти учреждения берут детей, которые больше никому не нужны – тех, кого не пристроить в обычные детские дома или приемные семьи, поскольку у многих серьезные физические и психологические проблемы – ДЦП[56], слепота, глухота, умственная отсталость… Или они уже по возрасту не годятся, чтобы привлечь приемных родителей. У многих матери сидят в тюрьме – в большинстве своем наркоманки и алкоголички. Мы всегда старались передать их в индивидуальные семьи, но часто никто не хочет их брать. Суммирую, дорогой: хронические подопечные суда по делам несовершеннолетних.

– А как подобные места финансируются?

– Алекс, если опираться на местное и федеральное законодательство, то лицензированный оператор может получать из бюджета более тысячи долларов в месяц на одного ребенка – если знает, как все правильно оформить. Дети-инвалиды приносят больше – ты получаешь компенсацию за все специальные медицинские услуги. И, кроме того, я слышала, что Маккафри просто мастер привлекать частные пожертвования. У него обширные связи – возьми хотя бы землю, на которой расположено заведение. Двадцать акров в Малибу, некогда целиком и полностью принадлежавших государству. Во время Второй мировой там размещали интернированных японцев. Потом был трудовой лагерь для впервые судимых – растратчиков, политиков, такого вот рода публики. Он убедил округ сдать ему участок в долгосрочную аренду. На девяносто девять лет за чисто символическую плату.

– Должно быть, умеет разговаривать.

– Умеет. Опыта ему не занимать. Некогда миссионерствовал в Мексике. Я слышала, он там примерно таким же местом управлял.

– Почему же переехал сюда?

– А кто его знает? Может, надоело пить все, кроме обычной воды. Может, соскучился по жареной курятине из «Кей-Эф-Си» – хотя я слышала, теперь там и таких наоткрывали.

– А что это вообще за место? Приличное?

– Ни одно из этих мест – не сказочная Утопия, Алекс. В идеале это должен быть небольшой домик в пригороде, со штакетником вокруг, клетчатыми занавесочками, зеленой лужайкой, папочкой-мамочкой и собачкой Шариком. В действительности же семнадцать тысяч детей еще только ждут рассмотрения своих дел судом по делам несовершеннолетних в одном только округе Лос-Анджелес. Семнадцать тысяч никому не нужных детей! И они валятся в эту систему быстрее, чем их можно – какое ужасное слово! – обработать.

– Это просто невероятно, – произнесла Робин. Вид у нее был крайне обеспокоенный.

– Мы превращаемся в общество детоненавистников, дорогой. Все больше и больше малолеток становятся жертвами всякого рода насилия и оказываются оставленными без присмотра. Люди заводят детей, а потом передумывают. Родители не хотят брать на себя ответственность за них, так что спихивают их государству – каково слышать это от старого социалиста, Алекс? А аборты? Надеюсь, это тебя не задевает, поскольку я за свободу ничуть не меньше – если даже не больше, – чем любая другая женщина. Да я орала про равные условия оплаты, еще когда Глория Стайнем[57] юношеские прыщи давила! Но давай смотреть правде в глаза: все эти оптовые аборты, которые мы имеем, – всего лишь еще одна форма контроля рождаемости, еще один выход для людей, желающих избежать ответственности. И это все-таки детоубийство в каком-то смысле, разве не так? Хотя, может, это действительно лучше, чем сохранять детей и уже потом пытаться от них избавиться – не знаю…

Оливия вытерла вспотевший лоб и промокнула верхнюю губу бумажной салфеткой.

– Простите меня, что подняла такую муторную тему. – Встала и расправила платье. – Давайте-ка посмотрим, как там наш штрудель.