Джонатан Келлерман – Обман (страница 24)
Мы догнали ее в коридоре рядом с пустой кухней. Скэггс уткнулась в стену и рыдала, спрятав лицо в ладонях.
– Мне очень жаль, Пат, – сказал Майло, погладив ее по плечу.
– Это все неправда! Это ложь, мерзкая, мерзкая, мерзкая ложь!
Рыдания постепенно перешли во всхлипывания.
– Пойдемте, Пат. Мы опять сядем, и вы расскажете нам правду.
Пат повернулась к нам. Красное от слез лицо, красные прожилки в белках голубых глаз. Красно-бело-голубой. Государственный флаг империи страха.
– Сядем, Пат.
– Мне нечего рассказывать! Если она сказала про меня такое… Не могу поверить! Зачем, зачем?
– Это мы и пытаемся выяснить, Пат.
– Про Джима Уинтерторна и Энрико Хауэра она тоже наврала?
– Почему вы так решили?
– Потому что вызвали только нас троих!
– Откуда вы знаете?
– От Марлен.
– Пат, вы обсуждали свой вызов с Уинтерторном и Хауэром? Или с кем-то еще?
– Нет, ничего подобного!
– Если вы обмолвились с кем-то хотя бы словом, я должен знать об этом правду.
– Я говорю правду! Я ни с кем не успела ничего обсудить.
– Не успели, хотя пытались?
Молчание.
– Пат?
– Когда Марлен сказала мне, я пыталась позвонить им, но ни один не ответил.
– Когда?
– Час назад. Честное слово, я не собиралась ничего от вас скрывать! Обычное любопытство – почему вызвали именно нас троих?
– У Элизы в Академии были близкие друзья, кроме вас?
– Не такие уж мы были близкие друзья.
– Повторяю вопрос, Пат.
Она прикусила губу. Покачала головой.
– Если честно, я не припомню, чтобы видела ее с Джимом или Рико.
– А вы сами хорошо их знаете?
– Нет-нет-нет, я не хочу обсуждать личности моих коллег. Тем более если меня вынудили прийти сюда и выслушивать отвратительные обвинения!
– Не мы высказываем обвинения, Пат, а Элиза.
– Откуда я знаю, что это правда?
– Иначе у нас не было бы причины вызывать вас сюда.
– Как и Джима с Рико!
– Давайте пока что говорить только о вас, Пат.
– Обо мне тоже нет причины говорить! Выпустите меня, я хочу уйти.
– Мы вас не держим, – ответил Майло. – Но если вы не хотите говорить здесь, вам пришлют повестку, и беседа продолжится в полицейском участке.
Пат Скэггс раскрыла рот.
– За что? За что вы меня мучаете?
– Молодая женщина мертва, от нее осталась видеозапись с обвинениями. Как, по-вашему, мы сослужим обществу хорошую службу, закрыв на них глаза?
Скэггс не ответила.
– Какую оценку вы лично поставили бы нам за такую работу? Три с минусом? Или единицу?
Пат Скэггс скрипнула зубами.
– Даже если Элиза и сказала это на записи, ничего подобного никогда не было. И я не имею никакого отношения к ее смерти.
– Поэтому мы и хотим в спокойной обстановке выслушать ваш рассказ о том, что было на самом деле.
– Господи, – простонала Скэггс, – кафкианство какое-то…
То же самое слово, что использовал Хауэр. Хотел бы я знать, каким словом пользовались бы образованные люди в подобных ситуациях, если б измученный туберкулезом и жизненными невзгодами пражский еврей не написал несколько книжек.
– Я понимаю ваши чувства, Пат. Давайте все-таки сядем и во всем разберемся.
– Нам не в чем разбираться, – слабо возразила Скэггс, но подчинилась, когда Майло легонько подтолкнул ее в сторону комнаты. Она села обратно в кресло, и я сразу задал вопрос:
– Значит, вы оказались в постели по обоюдному согласию?
Настал черед Майло недоуменно моргнуть. Пат Скэггс не обратила на него внимания, поскольку вытаращила на меня обезумевшие, красные от выступивших прожилок глаза. Вид у нее был такой, словно я только что сорвал с нее одежду.
В некотором смысле я именно это и сделал.
Скэггс снова ударилась в слезы, однако на этот раз уже не пыталась скрыть их, выбежав из комнаты. Просто сидела перед нами, всхлипывая и что-то бормоча.
– Что вы сказали, Пат? – наконец спросил Майло.
– Только два раза. – Скэггс выпрямилась в кресле. – Сейчас вы будете говорить, что все дело в Уэллсли, а Уэллсли здесь вообще ни при чем, я так устала от этих гарвардских шуточек насчет женских колледжей… В Уэллсли я вообще не догадывалась, что увлекаюсь женщинами, у меня был мальчик, мы собирались пожениться…
– Пат, нас совсем не интересует ваша личная жизнь в той части, которая не имеет отношения к Элизе Фримен.
– Два раза, – повторила Скэггс. – Два чертовых раза! Но вы ведь не расскажете об этом моей подруге, правда? Это совершенно невозможно!
Подругу Скэггс, как выяснилось, звали Мишель Уошберн, и она давала уроки игры на арфе в Глендэйле. Последние три месяца они со Скэггс снимали квартиру рядом с тамошним огромным торговым центром. «Два раза» с Элизой Фримен случились еще до того, как Скэггс и Уошберн стали жить вместе, но их отношения к тому моменту уже были вполне серьезными. Рассказ Скэггс напоминал то, что мы услышали от Джеймса Уинтерторна. Инициатива принадлежала Элизе Фримен. Сначала совместный ужин и немного алкоголя, потом обмен нежными поцелуями. Дальше небольшое отличие: задранная юбка Скэггс вместо расстегнутых брюк Уинтерторна. Оба раза дело было дома у Элизы. Оба раза Скэггс не стала оставаться на ночь, опасаясь, что Мишель Уошберн что-то узнает.
– Краткое свидание – и счастливо! – констатировал Майло.
– Это звучит, как… да что там, и звучит как дешевка, и было дешевкой. Я вела себя словно последняя дура; до сих пор не понимаю, как я могла согласиться! Ну, хорошо, в первый раз я не поняла, к чему все идет, – наверное, дело было в лишнем мохито. А во второй-то? Совершенный идиотизм! А теперь мне еще и приходится об этом рассказывать… Господи, стыд-то какой!
– Пат, на нашей работе чего только не услышишь. Все, что не имеет отношения к расследованию, мы просто игнорируем.
– Уверяю вас, я ее не убивала. И никогда, никогда, никогда ни к чему не принуждала Элизу и не обижала ее! Не понимаю, как она могла такое сказать! – Слезы и внезапный испуг: – Вы же не обязаны сообщать об этом в Академию?
– Разумеется, не обязаны.
– Прошу вас, не сообщайте! Я люблю свою работу!