Джонатан Келлерман – Ледяное сердце (страница 10)

Коронер закончил свои дела с телом Беби-Боя, но никто не приходил забрать его. И хотя это не входило в ее обязанности, Петра провела кое-какие генеалогические исследования, и они вывели ее на ближайшую ныне здравствующую родственницу Эдгара Рэя Ли, Гренадину Берджиус, его двоюродную бабушку, немощную и говорившую надтреснутым голосом.

Вскоре стало ясно, что она страдает старческим слабоумием. Телефонный звонок привел старушку в замешательство, а Петра растерялась. Позвонив Джеки Тру, она известила его о сложившейся ситуации.

— Беби хотел, чтобы его кремировали, — ответил тот.

— Он говорил о смерти?

— А кто не говорит? Я займусь этим.

Был понедельник, около четырех утра. Душевные силы Петры истощились, но возбуждение не давало сомкнуть глаз. Глубоко вздохнув, она откинулась на спинку кресла и выпила холодный кофе, простоявший уже несколько часов. Кофеин — вот что поможет измотанным нервам, умница.

В комнате детективов было тихо — кроме только Петры и детектива второго класса Бальзама, который что-то выстукивал на стареньком компьютере, здесь никого не было. Бальзам, ровесник Петры, держался как старик, в том числе и в музыкальных предпочтениях. Он принес с собой мощный приемник, но никаких оглушающих звуков из него не исходило. Детектив слушал тихую легкую музыку: передавали какую-то песню волосатиков восьмидесятых годов, переделанную для исполнения на струнных инструментах и губной гармонике. Петра вдруг перенеслась мыслями к лифту универсального магазина. Третий этаж, женская спортивная одежда…

Перед ней на столе лежали ее записи по делу Беби-Боя. Петра собрала их и начала укладывать в папку по порядку номеров листов. Лишняя аккуратность в данном случае не повредит… А какая разница? Это дело еще долго не будет закрыто. Зазвонил телефон.

— Коннор слушает.

— Детектив? — спросил мужской голос.

— Да, детектив Коннор.

— Хорошо. Говорит полицейский Солдингер. Я на углу Вестерн и Франклина, и вы, ребята, здесь были бы нужны.

— Что там случилось?

— Это по вашей части, — ответил Солдингер. — Тут сплошная кровь.

Глава 8

После короткого визита Робин наши контакты ограничивались вежливыми телефонными звонками и корреспонденцией, сопровождаемой еще более вежливыми записками. Если ей и хотелось поговорить о Беби-Бое или еще о чем-нибудь существенном, то она нашла себе другого слушателя.

Я размышлял, не навестить ли Спайка. Я принял его в семью, но он кончил тем, что проникся ко мне презрением и всячески добивался внимания Робин. Никакой тяжбы за право на опекунство — я знал, чем все это кончится. И все же порой я скучал по морде маленького бульдога, по его смешному себялюбию, впечатляющему обжорству.

Наверное, скоро я сделаю это.

После звонка Петры я ничего не слышал об убийстве. Много недель спустя я увидел ее имя в газете.

Тройное убийство на автостоянке у танцевального клуба рядом с бульваром Франклина. В три часа утра машина с крутыми парнями «Американ бэнд» из Глендейла попала в засаду, организованную членами враждебной им группировки из восточного Голливуда. Петра с неизвестным мне ее коллегой Эриком Шталем арестовали пятнадцатилетнего снайпера и шестнадцатилетнего водителя после «продолжительного следствия».

«Продолжительного», видимо, означало, что дело завели вскоре после смерти Беби-Боя.

Тратит ли Петра время на то, что может успешно завершить?

Возможно, это так, но она неугомонна, и неудача только подстегивает ее.

Несколько следующих недель я проводил время в основном с Элисон, помогал детям, клал в банк кое-какие деньги. Особых усилий потребовала одна консультация: четырехлетний мальчик случайно прострелил ногу своей двухлетней сестренке. Много семейных проблем, нет легких решений, но в конечном счете все, кажется, устраивалось.

Я убедил Элисон взять отпуск, и мы провели четырехдневный уик-энд на ранчо «Сан-Исидро» в Монтесито, поглощая солнце и отменную пищу. Когда мы возвращались в Лос-Анджелес, я убедился, что имею успех на всех фронтах.

Через день после нашего возвращения позвонил Майло и сказал:

— Не говори, что ты жил.

— Я только тем и занимался, что жил.

— Смотри не перестарайся. Мне хотелось бы, чтобы ты забыл о зловещей основе наших взаимоотношений.

— Помилуй Бог, — удивился я. — Что случилось?

— Нечто решительно безжизненное. У меня есть кое-что из области потустороннего, и я, естественно, подумал о тебе.

— Потустороннее? В каком смысле?

— На первый взгляд беспричинное, но мы-то, искушенные в психологии, знаем, что так не бывает, правда? Человек искусства, художница, убита в день открытия собственного вернисажа. В прошлую субботу. Кто-то задушил ее. Орудие убийства — тонкий предмет с зазубринами — возможно, свернутая металлическая проволока.

— Следы сексуального насилия?

— В наличии признаки определенных намерений, но признаков надругательства нет. У тебя есть время?

— Для тебя — всегда.

Он предложил мне встретиться за ленчем в кафе «Могул», индийском ресторанчике в Санта-Монике, в нескольких кварталах от полицейского участка западного Лос-Анджелеса. Кафе помещалось на первом этаже, выходило на улицу и закрывалось поблёскивающими золотом хлопчатобумажными шторами в полоску. Прямо у входа, на месте, предназначенном только для грузовиков, обслуживающих кафе, стоял незаметный «фордик», на приборной доске которого лежали дешевые пластмассовые солнцезащитные очки. Они, как я знал, принадлежали Майло. Ярко-красные стены помещения были обиты гобеленом машинной выработки с изображениями большеглазых людей цвета мускатного ореха и храмов с остроконечными шпилями. Какое-то меццо-сопрано исполняло печальную песню. В воздухе пахло карри и анисом.

Меня приветствовала пожилая женщина в сари.

— Он там. — Она указала в сторону столика у задней стены. Вести меня к нему было незачем. Майло был единственным посетителем.

Перед ним стояли сосуд емкостью в кварту с чем-то напоминающим чай со льдом и блюдо с жареными кушаньями самых разнообразных форм. Рот у него был забит до отказа, и он помахал мне рукой, продолжая жевать. Когда я приблизился к столу, Майло слегка привстал, вытер жир с подбородка, запил шарик величиной с бейсбольный мяч, который делал его щеки похожими на щеки орангутанга, и покачал мою руку, словно рукоятку водопроводной колонки.

— Сборная закуска «комбо», — пояснил он. — Попробуй. Я заказал закуски для нас обоих — куриное тали с рисом, чечевицу, овощной гарнир, все, что полагается. Овощ — гомбо. Обычно он так же приятен, как сопли на тосте, но здесь его делают вполне съедобным. В качестве гарнира подают еще немного чатни из манго.

— Привет, — сказал я.

Застенчивая женщина принесла мне стакан, налила в него чай и ушла.

— Со льдом и специями, полно гвоздики, — снова пояснил Майло. — Я решил заказать это, не посоветовавшись с тобой.

— Как же приятно, когда тебя кормят!

— Откуда мне знать? — Он протянулся за треугольной выпечкой, пробормотал: — Самоса, — и взглянул на меня своими сверкающими, сильно прищуренными зелеными глазами. С тех пор как от меня ушла Робин, я пытался убедить Майло в том, что со мной все в порядке. Он утверждал, что верит мне, но я видел: Майло остается при своем мнении.

— Никто не кормит бедного детектива? — спросил я.

— Я не хочу этого. Слишком много проблем. — Он подмигнул мне.

— Как у тебя дела? — спросил я, желая отвлечь его внимание от моей персоны.

— Мир раскалывается, а мне хоть бы что.

— Свободная охота все еще доставляет удовольствие?

— Я бы это так не назвал.

— А как бы ты это назвал?

— Бюрократически санкционированной изоляцией. Получать удовольствие мне не позволено. — Майло оскалился, что, как я знал, означало у него улыбку. Кому-то другому это могло бы показаться выражением враждебности. Я смотрел, как он бросил себе в глотку очередную порцию закуски и запил чаем.

В прошлом году Майло повздорил с начальником полицейского управления перед уходом того на пенсию, занялся кое-чем на свой страх и риск и кончил тем, что получил звание и зарплату лейтенанта, но не канцелярскую работу, сопутствующую званию.

Изгнанный из кабинета следователей по делам об ограблениях и убийствах, он располагал теперь собственной комнатой без окон в конце зала, далеко в стороне от других детективов. Ее переделали из бывшей комнаты для допросов. Теперь должность Майло официально называлась «офицер по незавершенным делам об убийствах». В основном это означало, что он должен был решать, по каким делам следствие следует продолжать, а по каким не следует. Это было хорошо, поскольку такое положение давало Майло относительную свободу действий, и в то же время плохо, поскольку он был лишен внутриведомственной поддержки, со стороны управления.

Сейчас Майло работал над новым делом, которое, как я понял, имеет предысторию, о чем он и хотел мне рассказать.

Похоже, Майло был в хорошей форме, а ясный блеск его глаз свидетельствовал о серьезном намерении «завязать» со спиртным. Майло также решил приступить к оздоровительным пешим прогулкам, но на нескольких наших последних встречах ворчливо жаловался на боль в ступнях.

Сегодня на нем была надета грубая коричневая спортивная куртка, слишком тяжелая для калифорнийской весны, некогда белая сорочка и зеленый галстук, украшенный синими драконами. Свои черные волосы он недавно подстриг в обычном стиле: длинные и пышные сверху и короткие на висках. Бачки, теперь совершенно белые, касались основания мясистых ушей. Майло называл их своими «скунсовыми шевронами». Из-за особенностей освещения ресторана угри на его лице напоминали морщины.