Джонатан Келлерман – Голем в Голливуде (страница 49)
И побежала.
– Погоди! – завопил Джейкоб, пьяно спотыкаясь на гравийной дорожке. Потом выровнялся и припустил что есть духу. Сзади тяжело топал Субач. Резвый, однако, парень.
Как, кстати, и Мая. Расстояние между ней и Джейкобом быстро увеличивалось.
– Мая! Это я, Дж… – Он задохнулся. – Джейкоб! Который… подожди!
– Стой! – орал Субач.
В переулке длиной с футбольное поле Джейкоб включил форсаж и почти настиг беглянку. Но переулок закончился, и Мая бросилась к заросшему сорняками пустырю за сетчатым ограждением. Не глянув по сторонам, Джейкоб выскочил на дорогу, тотчас слева накатила воздушная волна, ударил свет фар, сверкнула радиаторная решетка, кто-то ухватил Джейкоба за шкирку, и он, точно заарканенный комик, вновь очутился на тротуаре, успев, однако, разглядеть царапины на борту фургона, пронесшегося в паре дюймов.
Приземление было жестким – копчиком об асфальт.
Фургон, затормозив юзом, остановился в тридцати футах.
Отдуваясь, Джейкоб приподнялся на локтях.
Мая исчезла.
Рядом на корточки присел Субач:
– Живой?
Джейкоб огляделся.
Прямо – пустырь.
Справа магазин сантехники.
Слева какой-то склад.
– Куда она подевалась? – Джейкоб попытался встать, но Субач мягко его удержал:
– Отдохни, дружище.
Фургон взревел мотором и покатил в сторону Да Синига. В ядовито-оранжевом свете натриевых фонарей зловеще мелькнула стертая, еле различимая надпись:
ШТОРЫ И НЕ ТОЛЬКО – СКИДКА НА МЫТЬЕ ОКОН
Башня
В покоях без окон, где свет факелов хранит вечный сумрак, Ашам то и дело впадает в забытье. Очнется – и смутно видит мужчину в изножье, сморгнет – и вместо него уже мальчик, чей взгляд столь же испытующ.
Безмолвные служанки, чьи лица закрыты, кормят ее, обмывают, перевязывают раны. Поддерживают огонь и разминают ей ступни. Собравшись с силами, Ашам о чем-нибудь их спрашивает, но они молча покидают ее, прикованную к постели. Она ужасно слаба, сил достает лишь смотреть в одну точку и мысленно приказывать израненному телу заживать поскорее.
Чтобы чем-то заняться, она складывает узоры из трещин в глиняных стенах и считает веснушки на тыльных сторонах ладоней. Поочередно приподнимает и держит на весу ноги – с каждым днем капельку выше и дольше.
Служанки приносят горы еды, от которой Ашам воротит, – чудно приготовленные злаки и створожившееся молоко. Чтобы поправиться, Ашам через силу ест. Но, собрав волю в кулак, отвергает первое же взаправду аппетитное блюдо – жареный окорок, нарезанный ломтями в палец толщиной, исходящий соком, розовый посередке.
– Унеси, – приказывает Ашам служанке.
Девушка молча смотрит.
От мясного аромата рот наполняется слюной.
– Уйди! – Ашам кидается подушкой.
Служанка уходит прочь, роняя капли жирного сока с подноса.
Будь у Ашам силы, она подлизала бы их с земли. Истощенная гневной вспышкой, она откидывается навзничь и задремывает.
Сквозь дрему слышит – рядом кто-то подсел.
– Вижу, ты пошла на поправку. Уже фордыбачишь. Даже не открывая глаз, Ашам видит его насмешливую ухмылку.
– Чем не глянулась баранина? – спрашивает Каин.
– Не хочу.
– Вкуснотища.
– Гадость.
– Есть мясо не зазорно, – говорит он. – Тут все едят мясо. Это роскошь, очень полезная для здоровья.
Ашам молчит.
– Ладно, принесу тебе что-нибудь другое.
– В смысле, прикажешь подать.
– Чего бы тебе хотелось?
– Кто эти люди?
– Мои слуги.
– Откуда они?
– Отовсюду. Странники вроде меня.
– Тоже убийцы.
Каин пожимает плечами:
– Есть много способов впасть в немилость. Ты даже не представляешь сколько. Мы создали свой дом.
– Они со мной не разговаривают.
– Я приказал не беспокоить тебя.
– Даже не отвечать на вопросы?
– Тебе нужен покой, – говорит он. – Незачем напрягаться.
Наконец Ашам открывает глаза:
– Тебе прислуживает весь город?
Каин хохочет. Так бывало в детстве, когда она сморозит глупость.
– Чего ты? – говорит Ашам.
– Нет, мне служат лишь те, кто сам захотел.
– Никто добровольно не станет слугой.
– И снова ты удивишься… Помнится, наш батюшка был ярым сторонником служения.
– Господу.
– Какая разница?
– Огромная, – говорит Ашам. – Нет иного закона, кроме Божьего.
– Ты стала шибко набожной.
– Поступать по совести – вовсе не набожность.