Джонатан Келлерман – Голем в Голливуде (страница 109)

Ребе целует ее в лоб:

– Умница.

Тепло пронизывает ее и клубочком сворачивается там, где должно быть сердце.

Музыканты вдарили мезинке[59]. Хазкиэль протискивается сквозь толпу и вручает ребе метлу. А она отходит в сторону, выглядывая рослых незнакомцев. Их нигде нет.

– Врать не стану, я рада, что все закончилось, – говорит Перел.

Полторы недели после свадьбы, жизнь вернулась в нормальное русло. После праздничного неистовства улицы странно безлюдны и замусорены. Вечереет, спадающая жара окутала реку пеной клубящегося тумана. На берегу они набрали свежей глины и возвращаются домой.

– Пойми правильно, я рада за нее. Ты же знаешь.

Она кивает.

– Нынче просыпаюсь, а в доме так тихо. Юдль уже ушел, я прислушиваюсь к шагам Фейге. Вот же глупость, ведь я вовсе по ней не тоскую. Просто вспомнилось, как она крохой топотала. Дурь, конечно, но ничего не могу с собой поделать. Ну и пусть, верно? Я ее вырастила. Двадцать девять лет поднимала детей. Наверное, я вправе маленько себя пожалеть.

Она в ответ кивает, стараясь не расплескать глину. Я понимаю.

– Конечно, она же не в другой город уехала. – Перел смеется. – Ладно, хватит об этом. Нас ждет работа. Я обещала Фейге закончить новые блюда. Ничего страшного, успеем. Вот что мы сделаем: поработаем вместе. В конце каждого обхода заглядывай на чердак, бери, чего я наваяла, и неси на обжиг в кузню. Если что, будем работать всю ночь. Плохо, что ли? Только сначала заскочим домой, выгрузим глину.

Сворачивают на Хелигассе. В вечерних шорохах она различает знакомые домашние шумы Лёвов: шлепает мокрая тряпка – служанка Гиттель, позевывая, драит кухонный пол. Скребутся мыши, что живут под лестницей. Шипит очаг.

А из открытого окна кабинета доносится голос ребе, настойчивый и напряженный:

Я понимаю, понимаю, но…

Его перебивает голос, похожий на осипший гудок. Услышав его, она замирает как вкопанная.

Говорить не о чем. Мы пошли вам навстречу и дали неделю на праздник.

Плюс еще несколько дней, добавляет другой голос – галька, дребезжащая в кувшине.

– Янкель? – окликает Перел. – Чего ты?

Я это прекрасно знаю и невыразимо вам благодарен, говорит ребе. Но поверьте, еще не время. Он нам нужен.

Она, поправляет галечный голос.

Ваши братья и сестры весьма недовольны, гудит первый голос.

Заклинаю вас, говорит ребе. Нам нужно еще немного…

Больше нисколько.

Пальцы Перел стискивают ее руку.

Вступает новый голос, бархатистый и сочувственный, но не менее твердый:

Прошло два года.

И все эти два года у нас царил покой, говорит ребе. Заберете его…

Ее! – рявкает галечный.

…и покоя не будет. Я ручаюсь.

За всякое зло воздастся в свой срок и в своем месте, отвечает гудящий.

Но если можно его предотвратить…

Я знал, что так и будет, вмешивается галечный. Ведь я говорил, а?

Мы не занимаемся предотвращением, говорит гудящий. Это не дано ни вам, ни нам.

Я говорил, что он к ней прикипит, и нате вам.

Если тянуть, будет только больнее, говорит бархатистый.

Баланс справедливости требует поправки, говорит гудящий.

Перед не шевельнется. Тоже слушает.

Куда он отправится? – убито спрашивает ребе.

Она, поправляет галечный. Вас это не касается.

Туда, где она нужнее, говорит бархатистый.

Первобытный позыв бежать подобен накатившей дурноте. Но убежать не получится – пальцы Перед легонько стиснули запястье и держат ее, точно якорь.

Да будет так, говорит ребе.

Она глядит на Перед, ища в ней отсвет печали – ведь их совместная жизнь закончилась. Но зеленые глаза ребецин неотрывно смотрят на окно, она что-то прикидывает.

– Ступай за мной, – говорит Перед.

Глава сорок девятая

– Вот не надо! – в трубку рявкнула Присцилла, жестикулируя, как аукционист. Разговор с хозяином дома шел на повышенных тонах. – Не надо советовать мне нанять домработницу. Покорнейше благодарю, я содержу квартиру в чистоте.

Приложив к голове пакет со льдом, Джейкоб сидел по-турецки на полу. Нортон металась по гостиной. Джейкоб чувствовал себя виноватым и радовался, что Присцилла отводит душу на ком-то другом.

– Я категорически… послушайте… нет, извините… я категорически… Не надо говорить, что я сама виновата. У меня не то что жуков – мухи никогда не было…

Все еще голая, Присцилла лишь накинула кроватное покрывало на плечи. Жук оставил синяки у нее на голенях, руках и шее, яркие на молочно-белой коже.

Нортон шваркнула трубку на диван:

– Сволочь такая. Говорит, я грязь развела.

– Говнюк, – поддакнул Джейкоб.

– У жука-то рог! Рогатые твари не заводятся от того, что раз-другой не вынесешь мусор.

Джейкоб хотел ее обнять, но девушка затрясла головой и отпрянула:

– Мне надо в душ.

Она поспешила в ванную и заперла дверь.

Джейкоб опять плюхнулся на пол. Прислушался к шуму воды, потом осмотрел себя на предмет повреждений. Шишка на голове, живот и бок окарябаны о жесткий ковер. Синяков нет.

Весь гнев излит на Нортон.

Губы, целованные жуком, еще покалывало.

Шум воды стих, через минуту из ванной появилась Присцилла в пижамных штанах и толстовке, волосы туго стянуты в хвост.

– Добавить льда? – спросила она.

– Спасибо, все хорошо. Как ты-то?

– Жива. Пора на боковую. – Присцилла помолчала. – Ты идешь?

– Ничего, если я еще посижу?

Нортон как будто облегченно вздохнула.