Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 83)

— Он великолепный учитель, — сказала Синди. — Хотите посмотреть кабинет?

Снова мягкая мебель, забитые книгами полки, тщательно хранимые свидетельства достижений Чипа — в бронзе, в дереве и в пластике; телевизор с широким экраном, стереосистема и сложенные по алфавиту компакт-диски — классическая и джазовая музыка.

Та же клубная атмосфера. На единственной полоске стены, свободной от полок, вновь клетчатые обои — синие и красные линии; там же висят два диплома Чипа. Под ними, помещенные так низко, что мне пришлось стать на колени, чтобы получше рассмотреть, находились два акварельных рисунка.

Снег, голые деревья и сараи из грубых досок. На рамке одного из них надпись: «Зима в Новой Англии». На втором, прямо над багетом, видны слова: «Время сбора кленового сиропа». Никакой подписи. Качество, которым могут заинтересоваться туристы, выполнено кем-то, кто восхищался семейством Уайетов[55], но, к сожалению, не имел таланта.

— Это рисовала миссис Джонс, мать Чипа, — пояснила Синди.

— Она жила на Востоке?

Синди кивнула:

— Много лет тому назад, когда Чип был еще маленьким. Ах, мне кажется, я слышу Кэсси.

Она подняла указательный палец, как будто определяла направление ветра.

Хныканье, отдаленное и какое-то механическое, донеслось от одной из книжных полок. Я повернулся в направлении звука и определил, что он исходил от небольшой коричневой коробки, стоящей на самом верху. Портативная внутренняя связь.

— Я включаю ее, когда она спит, — объяснила Синди.

Коробка вновь заплакала.

Мы покинули комнату и прошли по коридору, выстланному голубой дорожкой, мимо спальни, которая была превращена в еще один кабинет Чипа. Дверь открыта. Деревянная табличка, прикрепленная к ней, гласила: «УЧЕНЫЙ РАБОТАЕТ». Еще одно помещение, забитое книгами и кожаной мебелью.

Далее располагалась главная спальня, выдержанная в глубоких синих тонах. Закрытая дверь, как я полагал, вела в примыкающую ванную комнату, о которой говорила Синди.

Комната Кэсси находилась в конце коридора — обширное угловое помещение, отделанное радужными обоями и белыми хлопчатобумажными занавесками с розовой отделкой. Кэсси в розовой ночной рубашке сидела в детской кроватке с пологом, сжав пальчики в кулачки, и нерешительно плакала. Комната приятно пахла ребенком.

Синди подняла дочку и прижала к себе. Головка Кэсси легла на плечо матери. Девочка посмотрела на меня, закрыла глаза, и ее личико замкнулось.

Синди что-то проворковала. Кэсси вновь взглянула на меня, открыла ротик. Дыхание стало ритмичным. Синди покачивала малышку.

Я оглядел комнату. Две двери на южной стене. Два окна. На мебели переводные картинки — кролики и утки. Рядом с кроваткой — качалка с плетеной спинкой. В коробках разные игры, игрушки и книги, которых хватит на целый год, чтобы читать, когда девочка лежит в кроватке.

В центре — круглый стол для игр, который окружали три крошечных стула. На столе лежала стопка бумаги, новые цветные мелки, три заточенных карандаша и кусок картона с надписью: «Мы рады вам, доктор Делавэр». Мягкие игрушки — больше дюжины — сидели на полу, расставленные у стены на точно выверенном расстоянии друг от друга, как курсанты на смотре.

Синди с Кэсси на руках опустилась в качалку. Малышка прилипла к матери, как масло к хлебу. В маленьком тельце не чувствовалось и следа напряжения.

Синди закрыла глаза и начала раскачиваться, нежно проводя ладонью по головке девочки, приглаживая влажные ото сна пряди. Кэсси глубоко вздохнула, примостила голову под подбородок матери и что-то удовлетворенно замурлыкала.

Я опустился на пол и скрестил ноги — аналитический «лотос» психологов, — наблюдая, раздумывая, подозревая, воображая самое худшее.

Спустя несколько минут суставы начали болеть, я встал и потянулся. Синди наблюдала за мной. Мы обменялись улыбками. Она прижалась щекой к головке Кэсси и пожала плечами.

Я прошептал:

— Не спешите, — и начал ходить по комнате. Проводя рукой по чистой от пыли поверхности мебели, рассматривая содержимое ящика с игрушками и пытаясь быть не слишком любопытным.

Все вещи высокого качества. Все то, что нужно. Каждая игра и игрушка безопасны, соответствуют возрасту и способствуют развитию.

Уголком глаза я заметил что-то белое. Выступающие зубы одного из кроликов. В сумеречном свете детской ухмылка этого создания и его товарищей казалась злобной — над чем это он насмехается?

Я припомнил, что видел те же ухмылки в больничной комнате Кэсси, и мне в голову пришла сумасшедшая мысль.

Токсичные игрушки. Неумышленное отравление.

Я читал о подобном случае в журнале, посвященном здоровью детей, — мягкие игрушки из Кореи, набитые, как оказалось, обрезками волокна с химического завода.

Делавэр раскрывает загадку, и все, счастливые, расходятся по домам.

Подняв ближайшего кролика желтого цвета, я надавил ему на живот и почувствовал упругость твердого пенопласта. Я поднес игрушку к носу, но не уловил никакого запаха. На этикетке значилось: «Сделано на Тайване из экологически чистых и огнестойких материалов». Под надписью стояла печать одного из журналов, посвященного вопросам семьи, одобряющая продажу этого товара.

Что это вдоль шва? Два отверстия. Открывающийся клапан для набивки. Я потянул за кнопку и расстегнул ее. Синди повернулась на звук. Удивленно подняла брови.

Я пощупал внутри, ничего не нашел, закрыл отверстие и поставил игрушку на прежнее место.

— Аллергеноносители, да? — спросила Синди, ее голос был чуть громче шепота. — Насчет набивки я тоже думала. Но доктор Ивз проверяла, и никакой аллергической реакции не проявилось. Тем не менее в течение некоторого времени я мыла эти игрушки каждый день. Стирала тряпичные игрушки и ее постельное белье жидкостью Айвори. Она самая мягкая.

Я кивнул.

— Мы даже поднимали ковровое покрытие, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь в клее и не завелась ли в прокладках плесень. Чип слышал о людях, которые заболевают в некоторых учреждениях — в так называемых «больных домах». Мы пригласили соответствующую фирму прочистить вентиляционные отверстия, и Чип проверил покрасочные материалы, чтобы определить, нет ли свинца или химикалиев.

Ее голос звучал громче, и в нем опять появилась нервозность. Кэсси заворочалась. Синди успокоила ее, вновь начав раскачиваться.

— Я всегда настороже, — тихо проговорила она. — Все время — с самого… начала.

Она прикрыла рот рукой. Отняла руку и шлепнула ей по колену, белая кожа порозовела.

Глаза Кэсси широко раскрылись.

Синди стала раскачиваться сильнее и быстрее. Старалась успокоиться.

— Вначале один, теперь другой, — прошептала она громко — почти прошипела. — Может быть, мне просто не предназначено быть матерью?

Я подошел к ней и положил руку на плечо. Она выскользнула из-под моей ладони, вскочила с кресла и сунула Кэсси мне. Слезы лились у нее из глаз, руки дрожали.

— Вот! Вот! Я не знаю, что делаю. Мне не предназначено быть матерью!

Кэсси начала хныкать и всхлипывать.

Синди опять сунула девочку мне, а когда я взял ребенка, отбежала на другой конец комнаты. Я обхватил Кэсси вокруг талии. Малышка выгибала спину. Кричала и отталкивала меня.

Я пытался успокоить ее, но она меня не слушала.

Синди толкнула дверь, за ней оказался голубой кафель. Вбежала в ванную комнату и закрылась там. Я услышал, что ее рвет, затем — звук спущенной воды.

Кэсси изгибалась, била ногами и визжала все громче. Я крепко держал ее и похлопывал по спинке:

— Все в порядке, дорогая. Мама скоро вернется. Все в порядке.

Она изворачивалась все более яростно, колотила ручками мне по лицу, выгибалась колесом. Я пытался так обхватить девочку, чтобы ей было удобно у меня на руках. Но она продолжала метаться, от усилий стала пунцовой, откинулась назад и завыла, почти вырвавшись из моих рук.

— Мамочка сейчас же вернется, Кэсс…

Дверь ванной комнаты отворилась, и Синди выбежала оттуда, вытирая глаза. Я полагал, что она выхватит у меня Кэсси, но она просто протянула руки:

— Пожалуйста.

Из-за крика малышки я не слышал ее, только по губам определил, что она сказала. Синди смотрела на меня, как будто ожидая, что я откажусь отдать ей ребенка.

Я протянул ей Кэсси.

Она прижала девочку к груди и принялась очень быстро ходить по комнате. От крупных твердых шагов ее худые бедра дрожали, она что-то бормотала Кэсси, но я не мог расслышать слов.

Две дюжины кругов, и Кэсси начала успокаиваться. Еще дюжина, и она совсем затихла.

Синди не останавливалась, проходя мимо меня, она проговорила:

— Мне очень жаль — правда. Мне очень жаль, что так получилось.

Ее глаза и щеки были мокрыми. Я ответил, что все в порядке. При звуке моего голоса Кэсси опять начала извиваться.

Синди ускорила шаг и бормотала:

— Девочка моя, девочка моя…

Я подошел к столику для игр и примостился на одном из крошечных стульчиков. Картон с написанным на нем приветствием казался мне теперь какой-то злой шуткой.