Джонатан Келлерман – Дьявольский вальс (страница 10)

— Иногда ей это нравится. А иногда она просто не может сидеть спокойно, особенно после тяжелой ночи.

— И часто бывают такие ночи?

— Нет. Но они очень сильно влияют на нее.

— Что происходит?

— Она просыпается, как будто увидев плохой сон. Мечется, вертится и плачет. Я удерживаю ее, и иногда она снова засыпает. Но порой долго не спит — капризничает. На следующее утро обычно бывает беспокойной.

— В чем это выражается?

— Не в состоянии сконцентрировать внимание. Хотя в другое время она может подолгу сосредоточиваться на чем-нибудь — в течение часа или даже дольше. Я стараюсь уловить такие моменты, пытаюсь читать и разговаривать с ней. Так, чтобы ускорить развитие ее речи. Может быть, вы мне могли бы что-то посоветовать?

— Вы как будто на правильном пути, — ответил я.

— Иногда мне кажется, будто она не говорит потому, что не испытывает в этом необходимости. Я всегда знаю, что ей хочется, и даю ей это раньше, чем она попросит.

— Когда у нее заболела голова, вы тоже сразу поняли, в чем дело?

— Совершенно верно. Она проснулась в слезах и металась в кроватке. Я сразу же пощупала ей лоб — не горячий ли. Нет, прохладный. Меня это в общем-то не удивило — она плакала не от испуга. Скорее от боли. Я уже научилась различать. Поэтому я спросила, что болит, и в конце концов она прикоснулась к головке. Я знаю, это звучит не по-научному, но постепенно начинаешь как бы чувствовать вместе с ребенком — словно в тебя встроен радар. — Синди посмотрела в сторону кроватки. — Если результаты компьютерной томографии не были бы в тот день нормальными, то я бы по-настоящему испугалась.

— Из-за головной боли?

— Когда пробудешь здесь, в больнице, достаточно долго, многого наглядишься. Начинает чудиться самое худшее. Меня до сих пор пугает, когда она вскрикивает по ночам, — никогда не знаешь, что случится дальше.

Синди вновь заплакала и стала промокать глаза смятой салфеткой. Я подал ей свежую.

— Простите, доктор Делавэр. Это просто непереносимо — видеть, что она страдает.

— Вполне вас понимаю, — сказал я. — Но, по злой иронии судьбы, именно то, что могло бы ей помочь, — анализы и процедуры, — причиняют девочке больше всего боли.

Тяжело вздохнув, она кивнула.

— Именно поэтому доктор Ивз и попросила меня встретиться с вами, — продолжил я. — Существуют психологические методы, помогающие детям преодолеть страх перед процедурами, а иногда даже ослабить ощущение боли.

— Методы, — повторила она, подобно Вики Боттомли, но без свойственного медсестре сарказма. — Это было бы прекрасно — я была бы очень признательна за все, что вы смогли бы сделать. Смотреть, как она страдает, когда у нее берут кровь на анализ… Просто ужасно.

Я вспомнил, что говорила Стефани по поводу самообладания Синди во время процедур.

Словно читая мои мысли, она призналась:

— Каждый раз, как кто-то входит в эту дверь со шприцем, у меня все застывает внутри, хотя я продолжаю улыбаться. Мои улыбки для Кэсси. Изо всех сил я стараюсь не показать ей, насколько я взволнованна, но я знаю, что она уже понимает это.

— Тот самый радар…

— Мы так тесно связаны друг с другом — она у меня одна-единственная. Она только взглянет на меня, и уже понимает. Я ничем не помогаю ей, но что я могу поделать? Просто не могу оставить малышку наедине с ними.

— Доктор Ивз считает, что вы держитесь молодцом.

В карих глазах что-то промелькнуло. На краткий миг открылась жесткость? Затем последовала усталая улыбка.

— Доктор Ивз замечательная. Мы… Она была… Она так прекрасно обходится с Кэсси, даже несмотря на то что Кэсси не желает с ней общаться. Знаю, все эти болезни были тяжелы и для нее. Каждый раз, когда ее вызывают в Отделение неотложной помощи, я чувствую себя неловко из-за того, что опять вынуждаю ее заниматься с нами всем этим.

— Это ее работа, — заметил я.

В ответ на мои слова Синди взглянула на меня так, будто я ударил ее.

— Я уверена, для нее это значит гораздо больше, чем просто работа.

— Да, конечно. — Я понял, что все еще сжимаю в руках игрушечного кролика.

Взлохматив ему животик, я поставил кролика обратно на полку. Синди, поглаживая косу, наблюдала за мной.

— Я не хотела быть резкой, — проговорила она. — Но то, что вы сказали — о докторе Ивз и ее отношении к работе, — заставило меня задуматься о своей работе. Работе матери. Видно, я справляюсь с ней не очень-то хорошо, так ведь? Никто нас этому не учит.

Она отвернулась.

— Синди, — проговорил я, наклоняясь к женщине. — Через это нелегко пройти. Это не совсем обычное дело.

На ее губах промелькнула улыбка. Печальная улыбка мадонны.

Мадонны-чудовища?

Стефани просила меня быть беспристрастным, но я чувствовал, что все равно исхожу из ее подозрений.

Виновна, пока не доказано обратное?

Это то, что Майло назвал бы ограниченным мышлением. Я решил исходить из того, что вижу перед собой.

Пока ничего явно патологического. Никаких признаков эмоциональной неуравновешенности, никакой очевидной наигранности или неестественного стремления привлечь к себе внимание. Тем не менее, я задавал себе вопрос, не удалось ли ей при помощи своей спокойной манеры поведения добиться желаемого — сосредоточить все внимание на собственной персоне. Начав разговор о Кэсси, она закончила его сетованиями о своем неумении быть матерью.

Но, с другой стороны, не сам ли я вызвал ее на откровенность? Взглядами, паузами, недомолвками, то есть различными психологическими приемами, сам заставил ее раскрыться?

Я подумал о том, как она подавала себя, о ее внешности — коса, заменяющая ей четки, отсутствие макияжа, подчеркнуто простая для женщины ее положения одежда.

Это можно было рассматривать как игру от противного. В полном условностей месте она становилась заметна.

Кое-что другое также застревало в моем аналитическом сите, когда я пытался подогнать Синди под определение Мюнхгаузена «по доверенности».

Свободное владение больничным жаргоном — температурный скачок… тянуть двойную смену.

Синюшная…

Остатки знаний от ее учебы на медсестру, специализирующуюся на дыхательной системе? Или же свидетельство неуемного влечения ко всему, связанному с медициной?

А может быть, ничего зловещего, а всего-навсего результат многих часов, проведенных здесь. За годы врачебной работы я встречал слесарей-сантехников и домохозяек, водителей грузовиков и бухгалтеров — родителей хронически больных детей, которые ночевали, питались и жили в больнице и в конце концов начинали разговаривать, как врачи первого года работы.

Ни один из них не отравил своего ребенка.

Синди тронула косу и снова посмотрела на меня.

Я улыбнулся, пытаясь выглядеть спокойным, но не оставляя мысли об ее уверенности в существовании между ней и Кэсси почти телепатической связи.

Случай слишком разросшегося «эго»?

Разновидность патологического отождествления себя с ребенком, превращающегося в издевательство над ним?

А с другой стороны, какая мать не утверждает — и часто весьма справедливо, — что у нее и ее ребенка существует подобная радару связь? Почему тогда надо подозревать такую мать в чем-то большем, нежели в тесной привязанности?

Только потому, что на долю ее детей не выпало здоровья и счастья.

Синди продолжала смотреть на меня. Я понимал, что не могу и дальше взвешивать каждую деталь и оставаться искренним.

Я взглянул на лежащую в кроватке малышку, прекрасную, как фарфоровая куколка.

Кукла злого колдуна для экспериментов ее матери?

— Вы делаете все, что от вас зависит, — сказал я. — Большего и требовать нельзя.

Я надеялся, что это звучит более искренне, чем я чувствовал на самом деле. Прежде чем Синди успела ответить, Кэсси открыла глаза, зевнула, потерла глазки и, еще сонная, села в кровати. Теперь обе ручки были наружи. Та, что раньше лежала под одеялом, оказалась опухшей, на ней виднелись синяки от уколов и желтые пятна бетадина.

Синди устремилась к дочери и подхватила ее на руки.

— Доброе утро, детка.

Новые нотки в голосе. Она поцеловала Кэсси в щечку.

Кэсси взглянула на мать и прижалась к ней. Синди вновь погладила дочку по голове и обняла покрепче. Зевнув еще раз, Кэсси начала озираться, пока ее взгляд не остановился на зверюшках, стоящих на ночном столике.