Джонатан Келлерман – Частное расследование (страница 14)

— Хорошо. Но тем временем кому-то придется сообщить мне факты. Подробности. Все, что касается развития Мелиссы. Сведения о семье.

— Вы считаете это абсолютно необходимым?

— Да. И это надо сделать как можно скорее.

— Хорошо, — сказал он. — Я возьму это на себя. В пределах своей компетенции.

— Что это значит? — спросил я.

— Ничего, совершенно ничего. Я сообщу вам исчерпывающие сведения.

— Завтра в двенадцать дня, — сказал я. — За ленчем.

— Вообще-то я не ем в это время, доктор.

— Тогда вы можете просто смотреть, как ем я. Тем более что говорить будете в основном вы.

Я выбрал место, которое счел достаточно консервативным на его вкус, на полпути между западной частью города и той, что ближе к нему — «Пасифик дайнинг кар» на Шестой улице, всего в нескольких кварталах к западу от центра города. Приглушенное освещение, панели из полированного красного дерева, красная кожа, льняные салфетки. Множество людей, похожих на финансистов, преуспевающих адвокатов и закулисных политиков, ели говяжью вырезку и разговаривали о зональных колебаниях, спортивных новостях, спросе и предложении.

Он пришел рано и ждал меня в одной из дальних кабинок; на нем был все тот же синий костюм или его двойник. При моем приближении он привстал и церемонно поклонился.

Я сел, подозвал официанта и заказал порцию «чиваса» без льда. Датчи попросил принести чаю. В ожидании напитков мы сидели молча. Несмотря на чопорные манеры, у него был растерянный и чуточку жалкий вид: человек из девятнадцатого столетия, перемещенный в отдаленное и вульгарное будущее, понять которое он даже и не надеялся. Оказался в неловком положении.

Со вчерашнего дня мой гнев успел улетучиться, и я дал себе слово избегать конфронтации. Поэтому для начала я сказал ему, как ценю то, что он нашел для меня время. Он ничего не ответил и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Светская беседа определенно исключалась. Интересно, называл ли его кто-нибудь когда-нибудь просто по имени?

Официант принес напитки. Датчи рассматривал свой чай с изначально неодобрительной миной английского пэра, потом все-таки поднес чашку к губам, отхлебнул и быстро поставил на стол.

— Недостаточно горячий? — спросил я.

— Нет, все в порядке, сэр.

— Давно вы работаете у Дикинсонов?

— Двадцать лет.

— Значит, вы работали у них еще до судебного процесса?

Он кивнул и снова поднял чашку, но к губам не поднес.

— Назначение в состав присяжных было таким поворотом судьбы, которому сначала я вовсе был не рад. Хотел просить об освобождении, но мистер Дикинсон пожелал, чтобы я принял назначение. Сказал, что это мой гражданский долг. Он был человеком с сильным гражданским чувством. — У него задрожала губа.

— Когда он умер?

— Семь с половиной лет назад.

Я был удивлен:

— Еще до рождения Мелиссы?

— Миссис Дикинсон ожидала Мелиссу, когда это… — Он вскинул глаза в испуге и резко повернул голову направо. Оттуда к нам приближался официант, чтобы принять заказ. С аристократическим видом и правильной речью, он был черен, как уголь; африканский кузен Датчи.

Я выбрал бифштекс с кровью. Датчи спросил, свежие ли креветки, и, услышав, что, конечно они свежие, заказал салат с креветками.

Когда официант отошел, я спросил:

— Сколько лет было мистеру Дикинсону, когда он умер?

— Шестьдесят два.

— Как он умер?

— На теннисном корте.

Его губа опять задрожала, но остальная часть лица сохраняла бесстрастность. Он повертел в руках чашку и плотнее сжал губы.

— Выполнение вами обязанностей присяжного имело какое-то отношение к тому, что они встретились, мистер Датчи?

Он кивнул.

— Именно это я и имел в виду, говоря о повороте судьбы. Мистер Дикинсон пришел со мной в зал заседаний суда. Сидел там во время процесса и был… очарован ею. Он следил за ходом дела по газетам еще до того, как я был включен в список присяжных. Несколько раз, просматривая утренние газеты, он говорил о глубине этой трагедии.

— До того он был знаком с миссис Дикинсон?

— Нет, ни в коей мере. Вначале его интерес был… тематическим. И человек он был добрый.

Я сказал:

— Не уверен, что понимаю, в каком смысле вы употребили слово «тематический».

— Скорбь о погибшей красоте, — сказал он тоном учителя, объявляющего тему для письменной работы. — Мистер Дикинсон был большой эстет. Коллекционер и ценитель. Немалую часть жизни он посвятил украшению своего мира, и порча красоты причиняла ему ужасную боль. Однако он никогда не позволял своему интересу выходить за этические рамки. Когда меня включили в жюри присяжных, он сказал, что будет сопровождать меня в суд, но что мы должны абсолютно добросовестно воздерживаться от обсуждения относящихся к этому делу вопросов. Он также был и честным человеком, доктор Делавэр. Диоген бы порадовался.

— Эстет, — сказал я. — А каким бизнесом он занимался?

Он посмотрел на меня свысока.

— Я говорю о мистере Артуре Дикинсоне, сэр.

Мне это опять ничего не говорило. У этого человека как-то так получалось, что я чувствовал себя нерадивым студентом. Не желая показаться в его глазах полным болваном, я сказал:

— Ну, конечно. Известный филантроп.

Датчи продолжал пристально смотреть на меня.

Я спросил:

— Ну и как в конце концов эти двое встретились?

— Судебный процесс повысил интерес мистера Дикинсона: он слышал ее показания, видел ее с забинтованным лицом. Он навещал ее в госпитале. По случайному совпадению, тот хирургический корпус, куда ее поместили, был построен на его пожертвования. Он посовещался с врачами и устроил так, чтобы ей был обеспечен самый лучший уход. Привлек лучшего специалиста в области пластической хирургии — профессора Албано Монтесино из Бразилии, настоящего гения. Он вел исследования по конструированию лица. Мистер Дикинсон устроил ему получение медицинских привилегий и предоставил ему в исключительное пользование одну из операционных.

Лоб Датчи заблестел от пота. Он вытащил носовой платок и несколько раз промокнул его.

— Такая боль, — сказал он, смотря мне прямо в лицо. — Семнадцать отдельных операций, доктор. Человек с вашим образованием может себе представить, что это значит. Семнадцать вмешательств, и все такие мучительные. Нужны месяцы, чтобы восстановить силы, долгие месяцы неподвижности. Легко понять, почему она предпочитает одиночество.

Я кивнул и спросил:

— Операции были успешными?

— Профессор Монтесино был доволен, объявил ее одним из своих грандиозных триумфов.

— Она согласна с ним в этом?

Он неодобрительно посмотрел на меня.

— Она не делилась со мной своим мнением, доктор.

— Сколько времени заняли операции в общей сложности?

— Пять лет.

Я произвел в уме кое-какие подсчеты.

— Значит, часть этого периода она была беременна.

— Да, вы понимаете… беременность нарушила ход хирургического процесса — гормональные изменения в тканях, физические факторы риска. Профессор Монтесино сказал, что она должна выждать, находясь под непрерывным наблюдением. Он даже предложил… прерывание. Но она отказалась.

— Эта беременность была запланированной?

Датчи оторопело замигал и опять по-черепашьи втянул голову, словно не веря своим ушам.