Джонатан Ховард – Иоганн Кабал, детектив (страница 21)

Кабал был совершенно не в настроении для словесных дуэлей.

– ДеГарр пропал и, скорее всего, мертв.

– И?

– Предсмертная записка. Напечатана.

– Да.

– Парочка легких колкостей от юнца, который едва только начал бриться, а ДеГарр вдруг печатает записку, откручивает болт, фиксирующий окно, и бросается в бездну.

– Так.

Следующие несколько шагов Кабал сделал молча.

– И вы в это верите?

– Нет. Конечно, нет. Но для чего вы провернули это все с печатной машинкой?

– Я объяснил капитану. Чтобы сравнить с буквой, напечатанной на этом аппарате.

– Вот еще одна вещь, в которую я совершенно не поверила. И вам стоит быть осторожным, поскольку, мне кажется, капитан на это тоже не купился.

Кабал остановился и посмотрел на нее.

– Что я слышу? – начал он с явным сарказмом в голосе. – Никак вы обеспокоены моей безопасностью?

– Я уже объясняла. – Она зашагала вперед, и спустя мгновение Кабал вынужден был признать поражение в этом небольшом конфликте и последовать за ней. – Я лишь пытаюсь донести до вас, что вам стоит вести себя потише. Если, конечно, не хотите, чтобы вся история всплыла. Так что там с печатной машинкой?

– Машинка. Я вернул каретку на два символа назад и напечатал последнюю букву в записке ДеГарра – «т» в «получат».

– И какой в этом смысл? Вы напечатали ее поверх первой – разве можно сравнить?

– Нет. Я должен был напечатать ее поверх первой «т».

– Но вышло иначе?

– Да. Она оказалась на полмиллиметра правее и чуть выше.

– И что именно это означает? Что записку напечатали, вытащили, а потом снова вставили? Зачем ДеГарру понадобилось так поступать?

– Если это вообще дело рук ДеГарра. А если не его, то зачем это нашему гипотетическому камикадзе?

Они подошли к каюте Леони и остановились возле двери, продолжая беседу на пониженных тонах.

– То есть мы полагаем, что это было убийство, верно? – прошептала мисс Бэрроу. – Я не верю в гипотетических ассасинов-камикадзе – ни с парашютами, ни без них. До тех пор, пока мы не сумеем найти логичное объяснение тому, как убийца выбрался из запертой забаррикадированной каюты, нам придется признавать, что ДеГарр покончил с собой, как бы неверно это ни звучало.

Пока Леони ждала ответа, ей показалось, будто что-то в облике Кабала напоминало животное в клетке. Он был зол и расстроен тем, что перед ним поставили загадку, которая его заинтриговала, но попытка ее разгадать могла привести к тому, что его раскроют, арестуют и казнят. Леони стало его почти жаль. Однако перед ней стоял Иоганн Кабал – человек, который, как она знала из горького опыта, способен на кошмарную жестокость, если сочтет ее необходимой. В то же время он был тем, кто отправил ей письмо и документ столь невероятной освобождающей силы, что ее отец – мужчина, которого нелегко встревожить, – сел и почти целую минуту повторял: «Черт бы меня побрал».

Что бы сейчас ни творилось в голове Кабала, он явно не собирался этим делиться.

– Доброй ночи, мисс Бэрроу, – наконец, сказал он и отправился восвояси, потуже затягивая пояс своего нелепого восточного халата. Леони прищурившись посмотрела ему вслед, покачала головой и отправилась досыпать те несколько часов, что еще остались от ночи.

Кабал же вернулся в свою каюту, плотно закрыл дверь, сбросил отвратительный халат на пол и рухнул на кровать, бормоча что-то о несправедливости мира. Он просто хотел снова заснуть. Он вовсе не желал еще глубже увязнуть в деле о выброшенном из окна ДеГарре. Если ему удастся избежать дальнейших сложностей, он будет просто счастлив. Ну, по крайней мере, счастливее, чем сейчас. Он решительно перевернулся на бок и устроился поудобнее, желая забыть о событиях ночи и провалиться в сон.

Но удалась лишь первая половина плана. Как только он устроился в постели, то обнаружил, что в такой позе вполне комфортно обдумывать детали ночного происшествия – тем самым он прогнал последнюю надежду на сон. Он оказался в той нелепой ситуации, когда здравый рассудок и логика не совсем соотносятся, и жуткий скрежет, который издавали сместившиеся ментальные шестеренки, отвлекал его. Чистая грубая логика подсказывала, что дверь закрыли и забаррикадировали, окно открыли, в каюте негде было спрятаться, и, следовательно, ее пассажир выбросился из окна. Она пересилила дурацкие предположения об убийстве, отметив предсмертную записку и запертую комнату, а затем начала грозно размахивать бритвой Оккама.

Однако здравый смысл – совершенно иной зверь, по крайней мере, в случае Кабала. Он сопоставлял любопытные факты – хорошее настроение ДеГарра за ужином, странную разницу в строчках на записке и… черт побери! Стул! Кабал сел в кровати, усердно размышляя. Зачем ДеГарру вообще понадобилось баррикадировать дверь? Она уже была заперта. Даже если бы ему не удалось тихо открыть окно, к тому моменту, когда подоспел бы член экипажа с универсальным ключом и открыл дверь, ДеГарр успел бы доиграть свою провальную роль Питера Пена и превратиться в неопрятную кучу где-то посреди миркарвианской природы. Тогда зачем? Чтобы предотвратить или хотя бы замедлить попытки выбить дверь? Штену оказалось достаточно одного удара ногой, правда, капитан был крупным мужчиной. Остальным потребовалось бы больше времени, и на это рассчитывал ДеГарр? Это все вполне логично объясняло. Или нет. Чересчур тщательное планирование. Стоит открыть окно, и выбраться наружу – дело одной минуты. Да здравствует бесконечность! Если только он не начал сомневаться в последний момент перед прыжком. Нет, тоже не пойдет. Тогда получается, что он специально отвел время на колебания, то есть ожидал, что в нем зародится неуверенность, – следовательно, он испытывал нерешительность, а стоит ли кончать жизнь самоубийством, в таком случае? Кабал зарычал, выдавая раздражение. Зачем тогда он вообще покончил с собой? Решив совершить самоубийство, люди не составляют запасные планы на случай, если передумают. Вместо того, чтобы логически обосновать, он как идиот блуждал по кругу. Поэтому Кабал решил вернуться к моменту, с которого начал. Почему ДеГарр забаррикадировал дверь? Кабал пытался нащупать новую дорожку, ту, что не изгибалась, вызывая опасения, но, увы, его ждало разочарование.

Он упал обратно на кровать и попытался уснуть. Сперва заторможенное сознание наивно поверило, что подсознание помогает ему соскользнуть в царство Морфея. Перед ним возникла картина бесконечной кафельной равнины под стерильно белым небом. На краю каждой плитки значились буквы – а, б, в, г – что позволяло сориентироваться по сторонам, а в центре были накарябаны математические символы. Кабал без особого энтузиазма попытался их прочитать, но надписи скакали перед глазами – а чтобы сосредоточиться, требовалось приложить усилие. Он был почти уверен, что они связаны с топологией, и ему этого оказалось достаточно. Топология не входила в число его любимых областей математики. Вместо изучения он решил прогуляться, ощущая под босыми ступнями теплое ворсистое прикосновение чистой научной логики. Кроме плиток смотреть особо было не на что, поэтому он поглядывал на них, пока прогуливался, наслаждаясь витыми узорами из символов на их поверхности, упорядоченностью и…

Что-то кольнуло его в пятку. Кабал отпрыгнул в сторону и выругался от неожиданности. Одна плитка выступала над остальными, и он порезался об нее. Кафель вдруг стал холодным и враждебным, утратив теплоту и ворсистость. Кровь окропила плитку алыми каплями и засверкала подобно рубинам. Символы смешались с ней, создавая новые узоры. Кабал запоздало сообразил, что надписи вовсе не связаны с топографией. Но было уже поздно. Повсюду плитки поднимались, оказавшись на самом деле верхними гранями кубов. Все, за исключением того, что оставил порез на его ноге, – тот рос и расширялся, а внутри открывалось дополнительное измерение – тессеракт. Кабал попытался назвать все четыре измерения – ему казалось, что он должен, – но выходило неверно. Этот куб имел высоту, длину, ширину и значимость. Он рос и рос до тех пор, пока Кабал не оказался в тени его конструкции и белое небо искажалось в его сердцевине.

Кабал резко очнулся от дремы – потный, злой, с фантомной болью в пятке. Он злился на себя за то, что смотрел и не видел, за дурацкую привычку подсознания подбрасывать идеи в самой непонятной форме, за обстоятельства, благодаря которым он оказался в этой плачевной ситуации. Он мог бы исследовать только что полученный потенциальный ключ к разгадке, но знал, что не стоит этого делать.

Целых четыре минуты он стоически сдерживал любопытство.

Прошло более двух часов с момента, как ДеГарр исчез и, вероятно, умер. В коридорах снова воцарилась тишина, приглушенные разговоры попутчиков о том, что же произошло ночью, давно смолкли. Кабал завернулся в халат и надел тапочки Майсснера, хотя призрачное ощущение пораненной ноги все еще преследовало его.

Он оглядел коридор и удостоверился, что там царит тишина и никого нет. Довольный сим фактом, он переключил внимание и зашагал в сторону каюты ДеГарра.

Темно-красный ковер с черным узором на самом деле оказался не цельным полотном – гениальные миркарвианцы использовали отдельные квадраты. Решение было крайне практичным: поврежденную или запачканную секцию заменить легче, чем перестилать весь коридор. Смысл сна теперь стал очевиден. Чересчур активное бессознательное нашло сходство между квадратами ковра и плиткой и далее кубами и тессерактом, переводя двумерное в многомерное; узоры на идентичных фрагментах ковра были сгруппированы так, что смотрели в одном направлении. Значит, если один квадрат положить неверно, он нарушит рисунок. Завитки темных оттенков (если черный можно назвать оттенком) наслаивались друг на друга, создавая сложную схему. В обычных обстоятельствах потребовались бы месяцы, чтобы обнаружить несостыковывающийся узор, если бы ошибку вообще заметили.