Джонатан Франзен – Безгрешность (страница 139)
– Он был нездоров, Пип. Я видел его перед самой гибелью, видел, как он прыгнул со скалы. В отношении него у меня одно чувство: печаль. Лейлу раздражает посмертное преклонение перед ним, но у меня не поднимается на него рука. Он был самым замечательным человеком из всех, кого я знал.
– “Экспресс” все еще ждет от меня чего-то о нем. Я чувствую то же, что и вы: печаль. Но я и другое чувствую: кто-то должен сообщить, как все было.
– Про убийство? Смотрите сами, вам решать. Помимо прочего, могут быть последствия для его бывшей подруги, которая ему тогда помогла. Последствия судебного порядка.
– Об этом я не подумала.
– Он оставил признание, которое его люди скрыли. Это вы могли бы, если захотите, попытаться раскопать и предать гласности.
Не озабочен ли Том и на свой счет как пособник в перезахоронении трупа? Вряд ли, подумала Пип, если он поверил, что она и правда не читала его мемуаров.
– Понятно, – сказала она. – Спасибо.
Когда мать вернулась с работы, Пип сообщила ей о предстоящем. К своему облегчению, Пип увидела, что мать не сошла с катушек сразу же. Причина, однако, была в том, что она сочла всю эту затею бессмысленной.
– Что, скажи на милость,
– Гм… например, родила меня и ничего ему не сказала. Это не так мало.
– Как он может винить меня в этом? Он бросил меня. Он не желал про меня больше слышать и знать.
– И все же на каком-то этапе ты должна была ему про меня сообщить. Скажем, когда мне исполнилось восемнадцать. Напрасно ты этого не сделала. Сколько можно злиться?
Мать сопротивлялась, но в конце концов уступила.
– Раз ты так говоришь… – сказала она. – И только потому, что ты так говоришь.
– Мама, держат зло слабые люди. Сильные – прощают. Ты вырастила меня сама. Сказала нет деньгам, которым никто в твоей семье не мог ничего противопоставить. И ты оказалась сильнее Тома. Ты положила этому конец – а он не мог.
Мать хмурилась.
– И ты к тому же миллиардерша, – добавила Пип. – Это тоже победа в своем роде.
Наутро они поехали на автобусе в Санта-Круз. Было ясно и холодно: промежуток между ливнями. Бездомные кутались в спальные мешки с головой, на фонарных столбах трепетали от ветра рождественские банты, небо, кружа, наполняли чайки. В парикмахерской матери Пип сделали прическу: прямо-таки шквал секущихся волос. Потом Пип повела ее в маникюрный салон, и там это была Анабел, а не ее прежняя мать: Анабел велела маникюрше-вьетнамке не срезать ей кутикулы, Анабел объяснила Пип, что удаление кутикул – мошенничество: они очень быстро снова вырастают, и их опять надо удалять. Анабел энергично перебирала и отвергала платья на вешалках, обходя магазин за магазином, хотя терпение Пип давно уже иссякло. Платье, которое она наконец сочла “адекватным”, было сшито под старину; длинное, с широким подолом и двумя линиями пуговиц на груди, выдержанное в стиле “учительница из прерий”, оно не было лишено сексуальности. Пип пришлось признать, что это самое подходящее из всех платьев, какие они видели за утро.
Она попросила Джейсона взять напрокат машину и привезти Тома из аэропорта Сан-Хосе, чтобы она могла быть при матери и по возможности вселять в нее спокойствие.
– И возьми с собой Шоко, – добавила она.
– Он будет только мешать, – сказал Джейсон.
– Я и хочу, чтобы он мешал. Иначе моя мама сосредоточится на своем и будет истерика. Познакомится с тобой, познакомится с Шоко, и, кстати, да, с вами еще ее бывший муж, которого она не видела двадцать пять лет.
В четверг с утра – очередной дождь. Во второй половине дня по крыше забарабанило так, что Пип и ее матери приходилось повышать голос. Стемнело рано, и электричество несколько раз мигало. Пип сварила фасолевый суп и достала все остальное к ужину, в том числе ингредиенты для коктейля “Манхэттен”. Мать приняла душ, Пип высушила ей волосы феном, причесала их и распушила.
– Теперь немного косметики, – сказала Пип.
– Не понимаю, чего ради так прихорашиваться… – пробормотала ее мать.
– Это твоя броня. Тебе надо быть сильной.
– Я сама могу подкраситься.
– Давай лучше я. Я никогда еще этого с тобой не делала.
В пять, когда Пип растапливала печь, позвонил Джейсон: они с Томом попали в пробку поблизости от Лос-Гатоса. Мать, сидевшая на диване, была очень хороша в своем платье под старину, самая настоящая Анабел, хоть и постаревшая; но у нее началось это ее раскачивание – симптом легкой формы аутизма.
– Тебе бы выпить немного вина, – предложила Пип.
– Способность к медитации мне изменила. И когда? В самый нужный момент… Где она?
– Намедитируй себе выпить вина.
– Оно мне ударит в голову.
– Вот и отлично.
Когда машина с вовсю работающими дворниками, приводя фарами струи дождя в белое бешенство, наконец подъехала, Пип с боковой веранды, где ждала гостей, выбежала под зонтом навстречу Джейсону. Он выглядел немного уставшим от езды, но его первое побуждение совпало с ее первым побуждением: прижать губы к губам. Потом залаял Шоко, Пип открыла заднюю дверь и позволила ему лизнуть ее в лицо.
Том выбирался из машины осторожно, выставив вперед зонтик. Пип поблагодарила его за приезд и поцеловала в мясистую щеку. Между машиной и дверью дома было всего ничего, но Шоко ухитрился не только вымокнуть, но и набрать в свою шерсть немало иголок секвойи. Он протиснулся в дверь мимо Пип. Мать подняла руки, словно желая его отогнать, и в смятении посмотрела на отпечатки грязных лап и иголки на полу.
– Ай-ай-ай, – промолвила Пип.
Она поймала Шоко за ошейник и вывела обратно на боковую веранду, где Том вытирал ноги.
– Это самый уморительный пес, какого я видел в жизни, – сказал он Пип.
– Понравился?
– Я в него влюбился. Не хочу с ним расставаться.
Они вошли в дом, за ними Джейсон. Мать, стоявшая у дровяной печи и не знавшая, что делать с руками, застенчиво подняла на Тома глаза. Пип было ясно: оба прилагают усилия, чтобы не улыбнуться. И все же, не совладав с собой, улыбнулись – оба, широко.
– Здравствуй, Анабел.
– Здравствуй, Том.
– Ну вот, мама, – сказала Пип, – а это Джейсон. Познакомьтесь: Джейсон; моя мама.
Мать, словно в трансе, отвернулась от Тома и кивнула Джейсону.
– Очень приятно.
Джейсон помахал ей двумя руками, как персонаж водевиля:
– Здравствуйте.
– А теперь, как я и предупреждала, – сказала Пип, – сразу до свидания. Мы вернемся после ужина.
– Ты уверена, что не хочешь остаться? – встревоженно спросил Том.
– Нет, вам, друзья, надо поговорить. Если вы все спиртное не выпьете, мы вам потом поможем.
Не дожидаясь осложнений, Пип поспешила вывести Джейсона наружу. Шоко был такой длинный, а боковая веранда такая узкая, что ему пришлось, пропуская их, отскочить задом наперед: повернуться было негде.
– Можем мы его тут оставить? – спросила она Джейсона.
– Да, я привез его еду и лимоны.
Пип намеревалась оставить родителей наедине часа на два, но получилось ближе к четырем. Они с Джейсоном сели в машину, и первым делом – в парк, где предались любви на заднем сиденье. Потом, едва они что-то на себя надели, сразу же захотелось снова снять и повторить все сначала. Потом – ужин в “Дон-Кихоте”, где местная группа “Темные личности” исполняла песни более известных групп. Когда им пора уже было уходить, зазвучала
– Жуткие слова, ненавижу, – сказал Джейсон, танцуя. – И зло берет из-за использования в рекламе автомобилей. Но все-таки…
– Классная песня, – не согласилась Пип.
Они танцевали полчаса – а дождь тем временем лил, река Сан-Лоренсо поднималась. Джейсон был неумелый танцор, думающий танцор, и Пип была счастлива, что он мог быть собой, а она собой – не думать, просто двигаться, просто наслаждаться собственным телом. Выйдя наконец, обнаружили, что дождь перестал; пустые дороги наводили на мысль о конце света. Подъезжая к дому, увидели Шоко, стоящего на боковой веранде с лимоном во рту и замысловато, на свой манер, виляющего хвостом. Джейсон остановил машину на дорожке.
– Ну вот, – сказала Пип. – Была не была.
– Ты уверена, что я не могу просто посидеть в машине?
– Тебе надо узнать, что за люди мои родители. Вот такие они у меня.
Но едва она открыла дверь машины, послышались голоса – мужской и женский. Крики. Сквозь тонкие стены домика неслись звуки, полные воспаленной ненависти.