Джонатан Фоер – Жутко громко и запредельно близко (страница 47)
Сообщение первое. Суббота, 11:52.
Здесь запись обрывалась.
Абби была моим вторым Блэком, я заходил к ней восемь месяцев назад. Она жила в самом узком доме Нью-Йорка. Я ей сказал, что она зыкинская. Она раскололась. Я ей сказал, что она зыкинская. Она назвала меня сладким. Она заплакала, когда я сказал, что у слонов нет Э.С.В. Я спросил, можно ли нам поцеловаться. Она не сказала нет. Ее сообщение ждало меня восемь месяцев.
«Мам?» – «Да?» – «Я пошел по делам». – «Хорошо». – «Буду позже». – «Хорошо». – «Когда – не знаю. Может, жутко поздно». – «Хорошо». Почему она ни о чем не спросила? Почему не остановила меня, не бросилась защищать?
Поскольку уже темнело и на улице все куда-то неслись, я столкнулся с гуголплексом людей. Кто они? Куда идут? Что ищут? Я хотел слышать их сердцебиение и хотел, чтобы они услышали мое.
Остановка метро была всего в двух кварталах от ее дома, и когда я пришел, дверь была чуточку приоткрыта, как если бы она знала, что я приду, хотя, само собой, откуда ей было знать. Тогда почему дверь была приоткрыта?
«Здрасьте? Кто-нибудь дома? Это Оскар Шелл».
Она подошла к двери.
У меня отлегло от сердца, а то я боялся, что вдруг ее изобрел.
«Вы меня помните?» – «Конечно, Оскар. Ты вырос». – «Правда?» – «Значительно. Сантиметров на пять». – «Я был так занят поиском, что давно себя не измерял». – «Проходи, – сказала она. – Я уже не ждала, что ты появишься. Сколько времени прошло». Я сказал: «Я боюсь телефона».
Она сказала: «Я много про тебя думала». Я сказал: «В том сообщении». – «Давнем?» – «Про какую вы говорите неправду?» – «Я сказала, что ничего не знаю про ключ». – «Хотя знали?» – «Да. То есть, нет. Не я. Мой муж». – «Почему же вы не сказали?» – «Не могла». – «Почему не могли?» – «Не почему, просто». – «Это не ответ». – «Мы поругались». – «Я же про папу спрашивал!» – «А я с мужем поругалась». – «Его убили!»
«Я это сделала ему назло». – «Почему?» – «В отместку». – «Почему?» – «Потому что люди делают друг другу больно. Мы так устроены». – «Я не так устроен». – «Я знаю». – «Я восемь месяцев потратил на то, что мог узнать за восемь секунд!» – «Я тебе сразу же позвонила. Как только ты ушел». – «Вы мне сделали больно!» – «Ну, прости меня».
«
Она была запредельно близко.
Я чувствовал запах ее дыхания.
Она сказала: «Если хочешь меня поцеловать, я разрешаю». – «Что?» – «В тот раз ты спрашивал, можем ли мы поцеловаться. Я не разрешила, а теперь разрешаю». – «Мне совестно за тот раз». – «Ну и напрасно». – «Я не хочу, чтобы вы разрешали из жалости». – «Ты меня поцелуешь, – сказала она. – А я тебя». Я спросил: «Может, лучше обнимемся?»
Она прижала меня к себе.
Я заплакал и стиснул ее изо всех сил. У нее намокло плечо, и я подумал:
И потом внезапно мне было озарение, и пол куда-то ушел, и я, типа, повис.
Я отпрянул.
«Почему у вашего сообщения нет конца?» – «Я не понимаю». – «Вы мне оставили сообщение. Оно обрывается посредине». – «Наверное, потому что твоя мама подняла трубку».
«Моя мама подняла трубку?» – «Да». – «И дальше?» – «В каком смысле?» – «Вы поговорили?» – «Недолго». – «Что вы ей сказали?» – «Я не помню». – «Но сказали, что я к вам приходил?» – «Конечно. Зря?»
Я не знал, зря или не зря. Я не понимал, почему мама ничего не сказала мне про этот разговор или хотя бы про сообщение.
«А ключ? Вы про ключ ей сказали?» – «Я думала, она знает». – «И про поиск?»
Я ничего не понимал.
Почему мама ничего не сказала?
Не помогала мне?
Не волновалась за меня?
И вдруг мне все стало ясно.
Вдруг я понял, почему, когда мама спрашивала, куда я иду, и я отвечал «По делам», она ничего не уточняла. Зачем уточнять, если она и так знала.
Так вот почему Ада знала, что я живу в Верхнем Вест-сайде, а Кэрол испекла печенье к моему приходу, а Shveitsar215@hotmail.com сказал «Удачи, Оскар», когда мы попрощались, хотя я на девяносто девять процентов уверен, что не говорил ему, как меня зовут.
Они меня ждали.
Мама всех их предупредила.
Даже мистера Блэка. Конечно же, он знал, что я к нему приду, потому что она ему сказала. Возможно, она же и попросила его всюду ходить со мной, чтобы мне было веселее, а ей – спокойнее. Может, я вообще ему не нравился? Может, все его крутейшие истории выдуманные? А слуховой аппарат? А кровать с притяжением? Может, пули и розы вовсе не пули и розы?
С первого дня.
Все.
Всё.
Наверное, бабушка тоже знала.
Наверное, даже жилец.
Может, и жилец не жилец?
Поиск был пьесой, которую сочинила мама, и она знала финал, когда я был еще в самом начале.
Я спросил у Абби: «Ваша дверь была приоткрыта, потому что вы меня ждали?» Несколько секунд она ничего не говорила. Потом она сказала: «Да».
«Где ваш муж?» – «Он больше не мой муж». – «Я. Ничего. Не. ПОНИМАЮ!» – «Он мой бывший муж». – «Где он?» – «На работе». – «В воскресенье вечером?» Она сказала: «Он занимается внешними рынками». – «
«Вас хочет видеть молодой человек», – сказала женщина за столом в телефон, и было странно представлять его на другом конце, тем более что я совсем запутался, кто «он». «Да, – сказала она, – очень молодой человек». Потом она сказала: «Нет». Потом она сказала: «Оскар Шелл». Потом она сказала: «Да. Он говорит, что хочет вас видеть».
«Простите, вы по какому вопросу?» – спросила она меня. «Он говорит, по папиному», – сказала она в телефон. Потом она сказала: «Так он сказал». Потом она сказала: «Поняла». Потом она сказала: «Пройдите по коридору. Третья дверь налево».
На стенах висели картины, видимо, знаменитые. За окнами были запредельно красивые виды, папа бы заценил. Но я ничего не рассматривал и не щелкал фотиком. Я сосредоточился по максимуму, потому что замок был совсем рядом. Я постучал в третью дверь слева, на которой была табличка УИЛЬЯМ БЛЭК. Изнутри сказали: «Войдите».
«Так в чем, собственно, дело?» – сказал мужчина за рабочим столом. Ему было столько же лет, сколько могло быть папе, а может, и было, если покойники взрослеют. У него были пепельно-коричневые волосы, бородка и круглые коричневые очки. Он казался знакомым, и сначала я подумал, что видел его в бинокль со смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинг. Но потом понял, что это невозможно, потому что мы были на Пятьдесят седьмой улице, а это, само собой, севернее. На его столе было несколько фоток. Первым делом я посмотрел на них, чтобы узнать, нет ли там папы.
Я спросил: «Вы знали моего папу?» Он откинулся на стуле и сказал: «Возможно. Как его звали?» – «Томас Шелл». Он задумался. Мне не понравилось, что ему пришлось задуматься. «Нет, – сказал он. – Шеллов среди моих знакомых нет». – «Не было». – «То есть?» – «Он умер, так что уже и не будет». – «Мои соболезнования». – «Но вы не могли его не знать». – «Нет. Я абсолютно уверен». – «Вы его
Я сказал: «Я нашел конверт с вашим именем и думал, что, может, он вашей жены, то есть бывшей жены, но она сказала, что нет, а вас зовут Уильям, а до «у» я бы еще долго не дошел…» – «Жены?» – «Я был у нее, и она мне про вас сказала». – «Где был?» – «В самом узком доме Нью-Йорка». – «Как она?» – «В каком смысле?» – «Вообще». – «Грустила». – «Почему ты решил?» – «Она была грустной». – «Что она делала?» – «Ничего. Уговаривала меня поесть, хотя я сказал, что не голоден. Там еще кто-то был в другой комнате, когда мы разговаривали». – «Мужчина?» – «Ага». – «Ты его видел?» – «Один раз он прошел мимо двери, а так, в основном, кричал». «
«Вы?» – «Восемь месяцев назад. Да. Я думал, ты говоришь про только что». – «Но у него не было бороды». – «Он отрастил бороду». – «И очков». Он снял очки и сказал: «Он изменился». Я подумал про пиксели и падающее тело, и как чем оно к тебе ближе, тем труднее его разглядеть. «Почему вы кричали?» – «Долгая история». – «Я могу долго слушать», – сказал я, потому что хотел знать все, что приближало меня к папе, даже то, что могло причинить боль. «Очень долгая». – «Пожалуйста». Он закрыл блокнот, лежавший у него на столе, и сказал: «Долгая-предолгая».
Я сказал: «Правда, странно, как восемь месяцев назад мы были в одной квартире, а теперь мы в этом офисе?»
Он кивнул.
«Странно, – сказал я. – Мы были запредельно близко».
Он сказал: «Так что там за история с конвертом?» – «Не с конвертом, а с тем, что было