Джонатан Фоер – Жутко громко и запредельно близко (страница 31)

Пришлите, пожалуйста, свое резюме с перечислением Ваших предыдущих экспедиций, копии университетского и аспирантского дипломов, а также два рекомендательных письма.

Аллен Блэк жил на Нижнем Ист-сайде, но работал швейцаром в доме на Сентрал Парк Саут[56], где мы его и нашли. Он сказал, что швейцаром ему быть скучно, потому что в России он был инженером, а теперь у него сохнет мозг. У него в кармане оказался маленький переносной телек.

«Дивишки показывает, – сказал он. – И емельки можно проверять, только у меня адреса нет». Я сказал, что могу зарегистрировать ему адрес, если он хочет. Он сказал: «Да ну?» Я такой модели раньше не видел, но быстро разобрался и начал его регистрировать. Я сказал: «Вам нужно выбрать имя пользователя». Я предложил: «Allen», или «AllenBlack», или какое-нибудь прозвище. «А еще можно «Ingener». Тоже клевое имя». Он положил палец на усы и стал думать. Я спросил, есть ли у него дети. Он сказал: «Сын. Скоро меня обгонит. И по росту, и по уму. Будет выдающимся врачом. Нейрохирургом. Или адвокатом Верховного Суда». – «Вы можете взять его имя, если не боитесь запутаться». Он сказал: «Shveitsar». – «Что?» – «Назови меня «Shveitsar». – «Вы можете выбрать любое имя». – «Shveitsar». Я назвал его «Shveitsar215», потому что 214 швейцаров уже было зарегистрировано. Когда мы уходили, он сказал: «Удачи, Оскар». Я сказал: «Как вы узнали, что меня зовут Оскар?» Мистер Блэк сказал: «Ты ему сам сказал». Вернувшись домой, я отправил ему имейл: «Жаль, конечно, что вы ничего не знали про ключ, но все равно было приятно познакомиться».

Уважаемый Оскар!

Хотя из Вашего письма видно, что Вы, безусловно, человек образованный, не зная Вас лично и не представляя, насколько Вы готовы к участию в научных экспериментах, мне будет трудно написать Вам рекомендацию.

Спасибо за добрые слова о моей работе и удачи в Ваших исследованиях, научных и прочих.

Арнольд Блэк встретил нас словами: «Ничем не могу помочь. Я извиняюсь». Я сказал: «Но мы ведь еще даже не сказали, что нам надо». Он чуть не расплакался, сказал: «Извиняюсь», – и закрыл дверь. Мистер Блэк сказал: «Двигаем дальше». Я кивнул, но внутри себя подумал: Странно.

Спасибо за Ваше письмо. Ввиду огромного количества получаемой корреспонденции, я не в состоянии вести личную переписку. Но знайте, что я прочитываю и сохраняю все письма в надежде, что когда-нибудь смогу ответить на каждое так, как автор того заслуживает. До той поры

Следующая неделя была запредельно скучная, особенно когда я не думал про ключ. Хоть я и знал, что в Нью-Йорке 161 999 999 замков, к которым он не подходит, мне все равно казалось, что он открывает все. Иногда я до него просто дотрагивался, чтобы убедиться, что он есть, как к газовому баллончику, который лежал у меня в кармане. Или прямо противоположно тому, как к газовому баллончику. Я подтянул веревочку таким образом, чтобы оба ключа – один от квартиры, другой неизвестно-от-чего – оказались напротив моего сердца, так мне было спокойнее, только ключи иногда были жутко холодными, поэтому я залепил часть груди пластырем, и с тех пор они лежали на нем.

В понедельник была скукотища.

Во вторник после школы пришлось тащиться к доктору Файну. Я не мог понять, почему мне требуется профессиональная помощь: я считал, что у человека должны быть гири на сердце, когда у него умирает папа, и что если у человека нет гирь на сердце, тогда ему нужна помощь. Но я все-таки к нему пошел, потому что от этого зависело, дадут ли мне денег на карманные расходы.

«Привет, старина» – «Вообще-то, для вас я не старина». – «Да. Действительно. Погода сегодня отличная, ты не находишь? Может, выйдем на воздух, побросаем мяч?» – «Да – на вопрос о погоде. Нет – на вопрос о мяче». – «Уверен?» – «Я спортом не увлекаюсь». – «А чем увлекаешься?» – «Вы какой ответ хотите?» – «Почему ты думаешь, что я чего-то хочу?» – «А почему вы думаете, что я полный дебил?» – «Я не думаю, что ты полный дебил. Я вообще не думаю, что ты дебил». – «Ну, спасибо». – «Как тебе кажется, Оскар, почему ты здесь?» – «Я здесь, доктор Файн, потому что у меня невыносимый период в жизни, и это расстраивает маму». – «Надо ли ей расстраиваться?» – «Да нет. Жизнь вообще невыносима». – «Когда ты говоришь «невыносимый период», что ты под этим понимаешь?» – «У меня переизбыток чувств». – «И сейчас тоже?» – «Сейчас вообще жутко». – «Какие же это чувства?» – «Все сразу». – «Например…» – «Сейчас грусть, радость, раздражение, любовь, вина, восторг, стыд и немножко юмора, потому что часть моего мозга все время прокручивает одну шутку Тюбика, только не скажу, какую». – «Чувств действительно многовато». – «Он подсыпал слабительное в pain au chocolat, который мы продавали на кулинарной ярмарке во французском клубе». – «Смешная шутка». – «Я все чувствую». – «А это твое многочувствие, мешает оно тебе в повседневной жизни?» – «Я не могу ответить на ваш вопрос, потому что, по-моему, такого слова не существует. Многочувствие. Но я понимаю, что вы хотите им выразить, поэтому – да. Я из-за него много плачу, правда, тайком. Мне жутко тяжело находиться в школе. Еще я не могу ночевать у друзей, потому что меня напрягает, когда мама не рядом. И люди меня тоже достали». – «В чем, по-твоему, причина?» – «Слишком много чувствую. Вот в чем причина». – «Разве можно чувствовать слишком много? Может, дело в том, как ты воспринимаешь?» – «Внутри я совсем не такой, как снаружи». – «Думаешь, у других не так?» – «Не знаю. Я всего лишь я». – «Может, это и делает нас теми, кто мы есть: разница между тем, какие мы внутри и какие снаружи». – «У меня она больше». – «Не исключаю, что каждый человек про себя так думает». – «Возможно. Но у меня она действительно больше».

Он откинулся в кресле и положил ручку на стол. «Могу я задать тебе личный вопрос?» – «Вы в свободной стране». – «Ты не замечал волоски у себя на мошонке?» – «На мошонке?» – «Мошонка – это мешочек в основании пениса, который поддерживает твои яички». – «Яйца». – «Да». – «Обалдеть». – «Можешь немного об этом подумать. Я отвернусь». – «Я и так знаю. У меня нет волосков на мошонке». Он что-то записал на листе бумаги. «Доктор Файн?» – «Говард». – «Вы просили говорить, когда я комплексую». – «Да». – «Я комплексую». – «Извини. Я знаю, что это очень личный вопрос. Мне было важно его задать, потому что иногда изменения, происходящие с нашим телом, существенно влияют на наше самочувствие». – «У меня не поэтому. У меня потому – что мой папа умер самой страшной смертью, какую только можно изобрести».

Он посмотрел на меня, а я посмотрел на него. Я дал себе слово не отводить глаза первым. Но, как обычно, отвел.

«Сыграем в одну игру?» – «Для развития мозга?» – «Не совсем». – «Мне нравятся игры для развития мозга». – «Мне тоже. Но эта не для развития мозга». – «Облом». – «Я сейчас назову слово и хочу, чтобы ты сказал мне первое, что придет тебе в голову. Можно слово, можно чье-нибудь имя, а можно и звук. Все равно. Любой ответ годится. Никаких правил. Попробуем?» Я сказал: «Валяйте». Он сказал: «Семья». Я сказал: «Семья». Он сказал: «Извини. Боюсь, что я плохо объяснил. Я называю слово, а ты – первое, что приходит на ум». Я сказал: «Вы сказали «семья», и мне на ум пришла семья». Он сказал: «Только давай мы будем говорить разные слова. Хорошо?» – «Хорошо. То есть ага». – «Семья». – «Глубокий петтинг». – «Глубокий петтинг?» – «Это когда мужчина лезет в ПЗ пальцами. Правильно?» – «Да, правильно. Ладно. Здесь не может быть неправильного ответа. Как у нас с безопасностью?» – «Как у нас с ней?» – «Хорошо». – «Ага». – «Пупок». – «Пупок?» – «Пупок». – «Ничего не приходит на ум, кроме пупка». – «Постарайся. Пупок». – «Никаких ассоциаций». – «А если покопаться». – «В пупке?» – «В себе, Оскар». – «Уф». – «Пупок. Пупок». – «Анус живота?» – «Классно». – «Фигово». – «Классно» относилось к твоему ответу». – «Ответ классный, а не классно». – «Классный». – «Школа». – «Ликовать». – «Гав-гав». – «Это лай?» – «Неважно». – «Хорошо. Выдающийся». – «Ага». – «Грязный». – «Пупок». – «Неудобный». – «Запредельно». – «Желтый». – «Цвет пупка желтого человека». – «Давай все-таки стараться отвечать одним словом, ладно?» – «Ничего себе – никаких правил». – «Обиженный». – «Практичный». – «Огурец». – «Полипласт». – «Полипласт?» – «Огурец?» – «Дом». – «Там, где все». – «Тревога». – «Папа». – «Твой отец – источник тревоги или спасение от нее?» – «И то, и другое». – «Радость». – «Радость. Ой. Извиняюсь». – «Радость». – «Не знаю». – «Попытайся. Радость». – «Сдаюсь». – «Радость. Покопайся в себе». Я пожал плечами. «Радость, радость». – «Доктор Файн?» – «Говард». – «Говард?» – «Да?» – «Я комплексую».

Оставшееся до конца сорока пяти минут время мы просто беседовали, хотя мне ему сказать было нечего. Я у него быть не хотел. Там, где я не искал замок, я вообще быть не хотел. Когда уже вот-вот должна была войти мама, доктор Файн сказал, что хотел бы наметить план, как сделать мою следующую неделю лучше предыдущей. Он сказал: «Давай ты мне расскажешь, что бы ты мог изменить, на чем заостришь внимание. А на следующей неделе мы обсудим, что из этого у тебя получилось». – «Я постараюсь ходить в школу». – «Хорошо. Очень хорошо. Что еще?» – «Может, постараюсь не раздражаться на дебилов». – «Хорошо. А еще что?» – «Не знаю, может, постараюсь перестать все портить своим многочувствием». – «Еще что-нибудь?» – «Постараюсь не грубить маме». – «И?» – «А что, этого мало?» – «Немало. Более чем достаточно. Но как ты собираешься всего этого достичь, позволь мне спросить?» – «Упрячу свои чувства поглубже внутрь». – «Что значит, упрячешь чувства?» – «Не буду их демонстрировать. Если потекут слезы, пущу их по изнанке щек. Если кровь – получится синяк. И если сердце начнет выпрыгивать из груди, никому не скажу. Мне это все равно не помогает. А другим только хуже». – «Но если ты упрячешь чувства глубоко внутрь, ты перестанешь быть тем, кто ты есть, как с этим быть? – «Ну и что?» – «Могу я задать тебе один последний вопрос?» – «Не считая этого?» – «Ты не допускаешь, что смерть твоего отца может пойти чему-нибудь на пользу?» – «Не допускаю ли я, что смерть моего отца может пойти чему-нибудь на пользу?» – «Да. Ты не допускаешь, что смерть твоего отца может пойти чему-нибудь на пользу?» Я отшвырнул свой стул, разбросал по полу его бумаги и заорал: «Нет! Конечно, нет, акшакак недорезанный!»