Джонатан Барнс – Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира (страница 15)

Помона покачала головой.

– Когда речь идет о книгах, я и сама не одалживаюсь и другим не одалживаю. Научена долгим опытом.

– И опыт не обманывает вас! Но взяв эту книгу, вы окажете мне неоценимую услугу. Ведь я знаю: взяв ее, вы непременно ее вернете, а значит, я вновь увижу вас. Таким образом, вы не одалживаетесь, но соглашаетесь взять книгу в залог будущей дружбы.

Помона рассмеялась:

– Довод – просто как по писаному!

Приняв у него книгу, она машинально раскрыла ее.

– Нет-нет, сейчас читать не время, – возразил Вертумн, мягко, но настойчиво положив руки поверх ее ладоней и закрывая переплет. – День угасает.

Они остановились – закрытая книга в ее руках, его пальцы поверх ее рук. Руки Помоны оказались теплыми, шероховатыми, грязь въелась в кожу, окаймляя ногти.

– В самом деле, день угасает, и вам, должно быть, тоже пора домой, – прошептала она, оглядываясь вокруг.

– А я – нечто вроде праздной затворницы, – громко и весело ответил он. – Я не покину свой сад. Я отреклась от отношений с мужчинами, но не от общества – тем более приятного. Лучше всего, если бы вы прочли эту книгу и принесли обратно, но поскорее. О, я понимаю, вы читали Руми, но у этого экземпляра весьма интересная обложка и иллюстрации, каких вы никогда не видели. Прочтите же ее – не медля, но внимательно – и возвращайтесь.

Забрав книгу, Помона подняла взгляд к его лицу. Что она видела? Могла ли прочесть истину в его взгляде?

Между тем Помона повернулась лицом к глухой стене, ограждавшей сад. К стене Титании, будто бы вытесанной из цельной глыбы полевого шпата – мелкозернистого, слегка поблескивавшего на свету. Уютный, теплый, добрый камень – лишь в одном месте была видна толстая прожилка, блестевшая, как застывшее льдом молоко.

Поверху жезл Титании вырезал черепа размером с человеческую голову – так тесно, что они почти касались один другого. Эти украшения были сплошь увиты темно-зелеными, матовыми, точно воск, стеблями вьюнов, проросших сквозь пустые глазницы, спиралями уходивших в носовые впадины и возвращавшихся наружу сквозь бреши меж оскаленных в ухмылках зубов.

Напоминание ему, Вертумну, о том, что стена сожжет его, чуть только он дотронется до нее…

– Помочь вам перебраться через стену я не могу, – сказал он. – Но, пожалуй, смогу помочь отыскать на дереве, через которое вы вошли, ветку покрепче.

Помона покачала головой.

– В этом нет нужды, – заверила она.

Шагнув к мальве, поднимавшейся вверх вдоль стены, она сорвала самый крупный цветок, оглянулась через плечо на Вертумна и с улыбкой приложила цветок к губам. Цветок закрутился, и вначале Вертумн решил, что она крутит его в пальцах, но тут же увидел, что это некое волшебство. Однако она была из смертных, а не из волшебного народа! Значит, ведовство. Вращаясь в воздухе, лепестки расправились и принялись расти, пока цветок не стал большим, точно зонтик.

Отвернувшись от Вертумна, Помона подняла цветок над головой и шагнула на широкий, темно-зеленый лист мальвы, напрягшийся под ее весом, будто живой. Ступая с листа на лист, она достигла верха стены, украшенного ухмыляющимися черепами, и без колебаний, без оглядки прыгнула.

Забыв обо всем, Вертумн бросился к стене, перегнулся через нее – и тут же с воплем отшатнулся. Обожженные ладони задымились. Там, за стеной, Помона плавно опустилась на прибрежный клочок суши, а ее цветочный зонтик уменьшился до прежних размеров и сложил лепестки.

Что же это за женщина? Кто она? О, оглянись же, оглянись – взгляни на его истинный облик!

– Какую чудесную пару старух ты увидишь сегодня во сне! – пропищала Маб над его ухом.

Вертумн встряхнул головой, как пес, которому докучают блохи. Он провожал взглядом Помону, пересекавшую реку. Она так ни разу и не оглянулась, так и не увидела его, смотревшего ей вслед из-за стены.

Теперь оставалось лишь ждать. Сколь долго? Но иного выбора не было. Только ждать и надеяться, что нынче же ночью, пока его мучают сны, насланные Маб, Помона сядет читать его книгу и начнет с самой первой страницы.

Домой Помона добралась вскоре после заката. Там, у крыльца, заламывая руки, топтался брат Лоренцо.

– Со мной все благополучно, душа моя, – со смехом сказала Помона. – Просто срезала путь.

– Слепая прыть не менее вредна, чем мешкотная вялость копуна, – пробормотал брат Лоренцо, почесывая заросшую щетиной тонзуру. – Мне нужен корень мандрагоры. Одного из людей герцога, некоего Уильяма, мучают воспоминания.

– Что ж, один такой растет у меня в агатовом горшке. Он еще не дозрел, но я попробую уговорить его поторопиться. Однако мандрагора – растение неподатливое, и на это может потребоваться около часа. Входи, подожди, а тем временем выпей вина. Судя по твоему виду, ты в этом нуждаешься.

Помона пошептала над маленькой мандрагорой. Та недовольно застонала, но принялась поспешно дозревать. Пока брат Лоренцо занимался посудой и вином, она подошла к сундуку, чтобы убрать в него книгу старухи из странного сада.

Старухи, как же! Вначале Помона видела в саду мужчину, затем – женщину. Мужчина был там, пока она смотрела в сад, оставаясь незамеченной. Женщина же появилась только после того, как она, Помона, обнаружила себя.

Она поставила бы целый дукат на то, что это один и тот же человек! Допустим, эта женщина – фея или могущественная ведьма, и, когда Помона свалилась в сад, изменила свой облик. Но зачем? Может, крошка Маб была права? Может, этот мужчина решил, что Помона преследует его, и погнушался ею настолько, что счел за лучшее спрятаться? Ха! Да какая, в сущности, разница?

Разницы не было никакой, однако Помону снедало любопытство.

– Слыхала я, – обратилась она к брату Лоренцо, отпирая висячий замок сундука, – что на свете есть одна мазь. Если смазать ею веки, она покажет истинные обличья духов, эльфов и фей, и прочее, что скрыто от обычных взоров.

– О-о, если бы такая мазь существовала, пользоваться ей было бы слишком пагубно, – ответил монах, направляясь к задней стене хижины с двумя деревянными чашками в руках. – Видеть истинную сущность Господа нашего и его тварей – неважно, смертных или фей – нам, смертным, не дано от бога.

Милый старый трусишка! Помона знала кое-что о его прошлом и о причинах, побудивших Лоренцо оставить Верону и обосноваться в одном из самых тихих уголков Иллирии, став простым сельским аптекарем. Что бы он ответил, попроси она составить приворотное зелье? Очистить сок анютиных глазок, зовущихся также «любовью в праздности», чтобы она могла капнуть им на веки… Нет. Она давно утратила интерес к подобным глупостям. Любовники у нее были, а любви – не было. Так пожелала она сама. А если когда и восхищалась чьим-то умом или красой, то – издали.

Помона покачала головой, гоня эти мысли прочь, и подняла крышку сундука. Внутри хранились все ее трактаты о сущности растений: старый, истрепанный Теофраст, рассыпающаяся «Врикша-аюрведа» и ветхий «Китаб аль-Нурат». Вынув их по одному, она добралась до дна сундука, где хранилась драгоценнейшая из ее книг – манускрипт, кодекс в простом переплете из козлиной кожи.

Язык этого манускрипта не принадлежал людям и был передан настолько точно, насколько язык растений вообще можно передать диаграммами, шифрами, изображениями вьющихся стеблей и выделывающих антраша волшебных существ, знаками и преданиями обо всей той волшбе, которой Помона с Сикораксой втайне научились сами. И Помона выполнит то, что обещала давно умершей Сикораксе – отыщет этого мальчишку Калибана и передаст ему эту книгу и знания, завещанные матерью. Скоро. Уже скоро. Как только наскребет достаточно дукатов.

Одолженного Руми она уложила поверх кодекса. Пусть полежит в сундуке, пока у нее вновь не возникнет повода пройти мимо этого странного сада.

Происшествие по пути домой казалось сном, однако книга была здесь. В сундук ее! Поверх Руми, один за другим, легли трактаты о растениях, и Помона захлопнула крышку. Да, пусть себе лежит. Пусть лежит и не отвлекает от мыслей о важном. Ей нужно выполнить обещанное, и времени на всякую блажь нет.

– Неужто Силен расплатился с тобой книгой? – спросил брат Лоренцо прямо за спиной.

Подскочив от неожиданности, Помона поднялась и приняла у него чашку с вином. Монах знал о ее манускрипте. Более того – не кто иной, как он, рассказал ей о миланском пропойце, называющем себя Калибаном, сыном ведьмы Сикораксы.

– Нет, этот сатир не из книжников. Я одолжила ее по пути домой. Скажи мне, святой отец, что творится при дворе Орсино? Силен говорит, что Орсино надоело отправлять на войну корабли, и он решил принести войну прямо к нашим берегам, разозлив Оберона. Поверить в это не могу!

– О, это правда, – вздохнул монах. – Орсино мог бы проявить побольше терпения, если бы его не подзуживала эта Виола. Она любит герцога так истово, что сочла его честь оскорбленной, когда Оберон предположил, что это Орсино расправился с его послом-эльфом.

– С послом-эльфом?

– Разве ты не слышала? Посол Оберона, эльф по имени Вертумн, пропал без следа.

– Пропал?

– Убит. Во всяком случае, так полагает Оберон. Его посол благополучно прибыл к нам из Венеции, отправил первое донесение, и с тех пор о нем – ни слуху ни духу. Оберон винит в этом Орсино и называет его убийцей.

– Но что могло подвигнуть герцога на убийство посла царя фей и эльфов?