Джонатан Барнс – Дитя Дракулы (страница 56)

5 февраля. Несомненно, это удивило бы практически всех, кто меня знал, но похоже, я просто создан для политической деятельности, а она – для меня. Осуществлять административную власть нынче для меня занятие столь же естественное, каким прежде было произносить монологи со сцены и любезно раскланиваться перед рукоплещущей публикой.

На протяжении десятилетий я полагал себя обитателем духовного мира – воздушных сфер, а не земли. Но теперь, нежданно-негаданно вызванный на бис, я обнаружил, что мое истинное призвание лежит в земных областях и я блестяще преуспеваю в сугубо материальных сферах жизни. Оказалось, мой сценический опыт замечательно подготовил меня к работе уполномоченного представителя, посредника и дипломата. Политика тот же театр: все в ней держится на умении произвести эффект, ввести в заблуждение, ловко загримироваться и использовать чутье.

Внешне в Лондоне, как и во мне, почти ничего не изменилось. Люди все так же едят, спят, работают. Все так же занимаются своими делами. Перемены заметны только в атмосфере города – в ней ощущается не только всепроникающий страх, но и еще что-то более тонкое, какой-то неуловимый сдвиг в сторону возврата к старому образу мыслей и простому укладу жизни.

Чрезвычайное положение продолжается, как и правление Совета. Во главе последнего стоит граф, хотя говорит он всегда через меня. Сам государственный механизм остался прежним, но контроль над всеми его рычагами путем хитрых и решительных действий передан в руки того, чье возвращение я невольно обеспечил. В последние дни люди, воображавшие, что они рождены для власти, начали понимать, как ловко их околпачили.

Сегодня, вскоре после наступления сумерек, к нам наведался премьер-министр.

Я вышел приветствовать его – высокого мужчину с огромным выпуклым лбом, который заинтересовал бы любого френолога[65], и большими усами, наводящими на мысль о каких-то подавленных амбициях в сфере мореплавания.

– Господин премьер-министр, – промолвил я, склонив голову с насмешливо-просительным видом. – Вам здесь очень рады. Граф сейчас почивает, но он будет счастлив принять вас при первой же возможности.

Лицо политика стало цвета спелой сливы.

– Наглость, – процедил он. – Да как этот тип смеет так со мной обращаться? Совет создавался не для того, чтобы продвигать амбиции какого-то европейского деспота.

Я небрежно улыбнулся, как мог бы улыбнуться какому-нибудь отъявленному брюзге в «Гаррике»[66].

– Очень жаль, господин премьер-министр, что вы испытываете такие чувства по данному поводу. Однако, боюсь, правила преемственности в Совете совершенно однозначны. Граф пришел к своей должности абсолютно честным и законным путем.

Мужчина вспыхнул негодованием:

– Может, со стороны так и кажется. Но мы-то с вами знаем, что в ход были пущены различного рода уловки и интриги. Я неоднократно пытался увидеться с королем. Но меня к нему не допускают. И у меня, сэр, есть подозрения на сей счет. Да, сэр, очень сильные подозрения!

В ответ на эту тираду я лишь слабо улыбнулся, словно бы немного смутившись. Откуда-то снизу, с одного из подземных этажей Белой башни, донесся волчий вой, решительно несовместный с окружением.

У государственного мужа отвалилась челюсть.

– О, похоже, граф проснулся, – сказал я. – Сейчас он вас примет.

Премьер-министр ошеломленно смотрел на меня, не в силах вымолвить ни слова.

– Прошу вас, сэр, следуйте за мной, – пригласил я.

– Но… ведь это был волк, верно? – наконец пролепетал он.

– Сбежал из Лондонского зоопарка. После чего быстрее Меркурия[67] помчался в сторону Тауэра. Не беспокойтесь, господин премьер-министр, вы в полной безопасности. Зверь приручен. По крайней мере, при Хозяине он смирный.

Довольно жутко видеть, как человека, рожденного для безбедной золотой жизни влиятельного политика, с такой легкостью повергает в дрожь тот, для кого путь к власти был неизмеримо труднее, чей дух закалялся в многовековой борьбе.

Волк опять завыл, словно требовательно призывая к себе, и наш премьер побледнел, явно потеряв всякий боевой настрой.

– Ну же, пойдемте, господин премьер-министр, – сказал я тоном терпеливой нянюшки, уговаривающей своего капризного подопечного, и старый государственный муж что-то проблеял в знак согласия и капитуляции.

Я повернулся и зашагал прочь, он покорно последовал за мной. Мы спустились по сырым каменным ступеням на самый нижний подземный уровень Белой башни и остановились перед огромной дверью в помещение, которое я про себя называю склепом.

Я постучал. Ответа не последовало, но через секунду дверь со скрипом отворилась. Меня нимало не удивило, что она проделала это словно бы по собственной воле.

За дверью стояла кромешная темень. Я взглянул на мужчину рядом и увидел, что лицо у него белее мела и покрыто испариной.

– Крепитесь, господин премьер-министр, – сказал я. – Советую поступить так же, как поступил я: просто смириться с неизбежностью преображения.

Из темноты раздался голос, низкий и древний.

– Господин премьер-министр. Входите смело, по своей воле.

Политик жалобно посмотрел на меня.

– Идите, – мягко сказал я. – Граф уже среди нас. С таким же успехом муравей может сопротивляться вращению колеса.

Он не ответил, только стоически кивнул. Едва он переступил через порог, дверь за ним сама собой захлопнулась. Я с минуту подождал снаружи.

Однако, как только начались вопли, я понял, что долго такого не вынесу, и поспешил прочь. Наряду с душераздирающими криками я услышал пронзительный женский смех, почему-то произведший на меня еще более неприятное впечатление.

Позднее. Конечно же, граф не настолько безрассуден или голоден, чтобы нанести хотя бы малейший необратимый ущерб этому высокопоставленному чиновнику. Возможно, он немного позабавился с ним. Возможно, нагнал на него дикого ужаса. Но он нипочем не зашел бы настолько далеко, чтобы напиться из его вен или хотя бы даже просто проколоть тонкую аристократическую кожу.

Думаю, граф остается живым на протяжении столетий потому лишь, что умеет держаться в тени, когда надо. Тем не менее отныне премьер-министр – послушная марионетка в руках графа, какой, безусловно, стал и я, какой был и бедный Габриель.

Пару часов назад я видел, как наш премьер выходит из Башни. Двигался он чуть скованнее и медленнее, чем раньше, взгляд у него казался чуть неподвижнее и пристальнее, но больше ничто в нем не выдавало человека, который – как и все мы – попал в рабство.

Из «Вестминстер призм»

6 февраля

Премьер-министр оказывает полную поддержку Совету и графу

Премьер-министр Великобритании, достопочтенный граф Бальфур[68], заявил сегодня, что безоговорочно выступает за сохранение режима чрезвычайного положения в Лондоне и удержание контроля над столицей в руках Совета Этельстана. Также он заявил о своем доверии и лояльности к нынешнему руководителю вышеназванной организации, хотя и не назвал его имени.

Выступая в Чекерс-корт[69] перед небольшой избранной группой журналистов (включающей и автора данной публикации), премьер-министр затронул множество насущных тем, в том числе и недавний тяжелый ущерб, причиненный зданию парламента, которое, по его словам, в настоящее время недоступно для использования по причине разрушений. Также он выразил печаль по поводу большого количества людей, которые до сих пор считаются без вести пропавшими после землетрясения, произошедшего в городе пять дней назад. Отвечая на несколько вопросов по этим важным темам, премьер-министр сообщил, что рад оказать всемерную поддержку Совету и его главе, временно осуществляющим контроль над столицей.

«Я встречался с нынешним руководителем Совета, – сказал он. – И абсолютно убежден, что он выведет нас из текущего кризиса. По древнему закону нашего народа я передаю Совету всю власть в Лондоне на все время, пока ситуация здесь остается катастрофической. Как только в городе будет восстановлена нормальная обстановка, мы вернемся к обычному порядку вещей».

Премьер-министр выглядел немного усталым и осунувшимся, но сила его веры в графа не вызывала сомнений. На дальнейшие вопросы он отвечать отказался, сославшись на желание лечь спать пораньше. По слухам, он останется в своей загородной резиденции до тех пор, пока не минует худшее. Если многим из нас, присутствовавших там журналистов, и показалось, что мы стали свидетелями какого-то важного сдвига в нашем государственном устройстве, никто не оказался настолько невежливым – или настолько смелым, – чтобы высказать такую мысль вслух.

7 февраля

– Должно быть, вы чрезвычайно воодушевлены развитием событий, – сказал лорд Тэнглмир.

– Пожалуй, да, милорд, – ответил я. Вероятно, в моем голосе прозвучала нотка сомнения, ибо благородный лорд недовольно поморщился и вздохнул.

– Вы как будто не уверены, мистер Солтер.

Мы снова сидели в унылой маленькой кофейне на Рассел-стрит, рядом с Британским музеем. Кроме нас, в заведении никого не было. Уже начинало смеркаться, и шторы были задернуты, но даже в полумраке мой собеседник постоянно щурился – словно на дворе не глухая зима, а самый разгар лета и в окна льется ослепительный свет. Возможно, лорд Тэнглмир нездоров. Безусловно, он выглядел более худым и изможденным, чем в предыдущие наши встречи. Лицо покрывала землистая бледность. Какой бы природы ни была его болезнь, похоже, она поразила и пса тоже. Зверь лежал поодаль от своего хозяина, дрожа и выказывая признаки раздражения.