Джонатан Барнс – Дитя Дракулы (страница 30)
В конце концов вечером двадцать первого числа я по собственному почину явился в Скотленд-Ярд, чтобы сообщить о пропаже доктора Джона Сьюворда. Встал в очередь к дежурному сержанту, за дородным владельцем ресторана, который вроде бы волновался по поводу безопасности своего заведения. Когда подошла моя очередь, я объяснил характер чрезвычайной ситуации и назвал свое имя и имя пропавшего психиатра.
Сержант – мрачный субъект со скептическим выражением лица – очень странно посмотрел на меня и попросил следовать за ним. Покинув свой пост, он отвел меня в маленькую побеленную комнатку, похожую на монашескую келью. Несколько минут я провел там в одиночестве, за неимением других занятий изучая стены.
– Сейчас к вам кое-кто подойдет, – сказал сержант, прежде чем закрыть дверь.
Я не люблю находиться один в тесных замкнутых пространствах, а потому порядком разнервничался к тому времени, когда дверь снова открылась и в комнатку вошел другой полицейский.
– Участковый инспектор Джордж Дикерсон, – представился он, протягивая руку. К некоторому моему удивлению, он говорил с выраженным американским акцентом. – Прошу прощения, сэр, что заставил вас ждать.
– Ничего страшного, – ответил я. – У вас наверняка много дел.
– Да, работы всегда по горло, сэр. Мне доложили, вы пришли сообщить о пропаже человека. Имя персоны – Джон Сьюворд?
– Так точно.
– А вас зовут… – Он достал из кармана сюртука блокнот и, сверяясь с ним, разыграл целую пантомиму, прежде чем произнести мое имя: – Джонатан Харкер?
Я кивнул. В ответ инспектор посмотрел на меня так, словно мы с ним когда-то очень давно, возможно в детстве, хорошо знали друг друга и теперь он пытается разглядеть в моем нынешнем лице знакомые черты. Он немного помолчал, вероятно обдумывая, какую линию поведения разумнее выбрать.
– Буду с вами откровенен, сэр. Дело в том, что на днях Джон Сьюворд сам приходил сюда.
– Неужели?
– Да, сэр. Насколько я понимаю, он проводит свое собственное расследование.
– О господи. По поводу чего, позвольте спросить?
– По поводу одного моего коллеги. Старшего инспектора Мартина Парлоу.
– А за каким чертом, – осторожно проговорил я, – Сьюворду понадобился старший инспектор? Надеюсь, у него нет никаких проблем?
– Криминальных – нет, сэр. Но вид у вашего друга был весьма встревоженный. Насколько я понимаю, он хотел расспросить Парлоу насчет его прежнего напарника, давно умершего. Еще упоминал про какой-то дневник.
– А кто был напарником? – спросил я, донельзя озадаченный.
Участковый инспектор глубоко вздохнул, словно готовясь приступить к какому-то неприятному делу. А затем произнес имя, которое для меня навсегда связано с самой коварной формой зла.
– Ренфилд, сэр. Недоброй памяти инспектор сыскной полиции Р. М. Ренфилд.
Я покинул Скотленд-Ярд и общество Дикерсона в совершенном смятении и тревоге. В голове толпились мрачные картины печальных событий, на попытки забыть которые я в последние десять лет потратил чертову уйму сил. Я был настолько поглощен своими мыслями, что по выходе из здания, когда начал искать кэб, буквально столкнулся с высоким худым человеком, которого после секундного замешательства узнал.
– Артур, друг мой! Что привело вас сюда?
При ближайшем рассмотрении лорд Годалминг выглядел еще более бледным и изможденным, чем в прошлую нашу встречу.
– Джек… – проговорил он слабым, прерывистым голосом, какого я у него не слышал никогда прежде, даже в те страшные дни. – Джек куда-то пропал. Его никто не видел уже почти неделю.
– Знаю, – сказал я. – Знаю. И боюсь, в этом деле скрыто гораздо больше, чем мы понимаем в настоящее время. Но, Артур, послушайте… я глубоко сочувствую вам с Кэрри. И искренне сожалею о вашей потере.
Я протянул руку, и он ее пожал.
– Спасибо, – после долгой паузы произнес он, глядя вдаль. – Благодарю вас за соболезнования.
– Не за что.
– Я слышал, ваша жена была очень великодушна и сострадательна.
– Да, – сказал я, и вновь наступило молчание.
– Вы уже поужинали? – наконец спросил Артур.
Я ответил отрицательно, после чего он с малоубедительной живостью воскликнул:
– О, в таком случае вы должны поужинать со мной в клубе! Еда там вполне сносная.
Я было запротестовал:
– Вообще-то, я должен… Мина будет…
Но благородный лорд поднял руку:
– Ерунда! Кроме того, сегодня я особенно нуждаюсь в обществе доброго друга. Да и… – Он на мгновение умолк и потер виски, словно пытаясь снять подступающую головную боль. – Просто поговорить хотелось бы.
Клуб Артура (этот, во всяком случае) оказался ровно таким, как я ожидал: воплощением исключительной роскоши и комфорта. Еда была отменной, вино превосходным, а разговор, поначалу не очень клеившийся, постепенно становился все непринужденнее.
Артур весьма многословно выразил сожаление, что неотложные дела в парламенте в последнее время не позволяли ему проводить больше времени с женой.
Похоже, он оставался непримиримым противником закона о чрезвычайном положении, наделяющего Совет Этельстана особыми властными полномочиями.
– Это самое настоящее жульничество, – сказал он. – Причем жульничество, опасное для страны.
Я пожелал Артуру успеха в его деятельности, хотя и признался, что упомянутый закон кажется мне скорее теоретическим по своей природе. Поговорили мы и на другие темы: о Каролине, о Мине и Квинси, о бедном голландце, по-прежнему лежащем при смерти.
Что же касается исчезновения Джека Сьюворда, здесь мы оба не знаем, что и думать. Подобное поведение, несмотря на возрастающую с годами эксцентричность доктора, совершенно для него не характерно. Мы с Артуром поклялись сделать все возможное, чтобы его найти. С течением вечера и с увеличением количества потребленного алкоголя мы даже начали снова произносить ужасное имя из прошлого – имя пациента психиатрической лечебницы, который, как теперь выяснилось, когда-то служил в полиции Его Величества.
Артур тяжело вздохнул и спросил:
– Вы чувствуете это?
– О чем вы?
– Об ощущении, будто что-то смыкается вокруг нас. Как сеть. Стягивается все туже и туже.
Я молча кивнул, не осмеливаясь даже думать о том, какие выводы следуют из моего согласия. Лорд Годалминг предпринял натужную попытку встрепенуться и повеселеть.
– О господи! – воскликнул он. – Я совсем забыл.
– Забыли – что?
– Какая у нас пора на дворе. – Он поднял свой недопитый бокал красного вина. – Счастливого Рождества, Харкер.
Я повторил его жест.
– Счастливого Рождества, – сказал я более уныло, чем намеревался.
И в этом старинном привилегированном клубе мы соприкоснулись бокалами и выпили за наше счастье, окруженные мрачными призраками прошлого и полные страха перед грядущими днями.
Работы у меня сейчас больше, чем когда-либо прежде. Что-то назревает в преступном мире, и между тремя главными лондонскими бандами разгорается необъяснимая вражда.
Я читал о подобном явлении, происходящем на равнинах далекого Серенгети[44]. Птицы-падальщики дерутся между собой при приближении крупного хищника. Стервятники слетаются, когда львы бьются насмерть.
Понятия не имею, почему мне пришла в голову столь яркая аналогия.
За минувшие две недели мне на стол легло добрых четыре десятка рапортов с сообщениями о жестоких столкновениях и крупных потасовках между участниками соперничающих группировок.
Ни один из преступников, которые в настоящее время содержатся у нас под стражей, не может пролить свет на дело. Дикерсон, знаю, роет носом землю, хотя на днях и позволил себе отвлечься на какого-то пропавшего психиатра, который, вне сомнения, просто-напросто сбежал с любовницей или смазливым мальчишкой-прислужником.
Как всегда, очень не хватает знаний и опыта старины Парлоу. Единственный преступник, согласный более или менее откровенно разговаривать с нами, это молодой Томас Коули – самая мелкая рыбешка из улова, – который до сих пор находится под стражей после инцидента в камерах. Он говорит о том, о чем молчат его более закаленные товарищи, а именно о том, что нервозность, охватившая банду, по крайней мере частично вызвана повторяющимся сном или кошмаром, который (по словам Коули) мучает всех до единого.
Во сне он видит какую-то тень. Приближающуюся темную фигуру. Белые зубы, блестящие во мраке.
Конечно же, я считаю все это чистой воды мелодрамой. Но вот что… да, вот что действительно любопытно. Незадолго до того, как взяться за дневник, когда я усердно работал над грудой бюрократических бумаг, я вдруг на минуту потерял концентрацию внимания и погрузился в подобие дремы. Многого уже и не вспомню, но определенно помню, что образы, проносившиеся передо мной во сне, в точности походили на видения, которые описывал молодой Коули.
Совпадение, конечно же. Просто совпадение, и ничего больше!
И все же.