Джонатан Барнс – Дитя Дракулы (страница 19)

Англичанин – доктору:

– Его надо поставить на ноги. Он очень важен для наших планов.

Доктор, кивая:

– Будет сделано, mein Herr[27].

– Деньги не проблема, применяйте любое нужное лечение, сколь угодно дорогое.

Я попытался заговорить, но усилие изнурило меня, так и не дав результата. Когда я снова начал проваливаться в глухой сон, зрение сыграло со мной престранную шутку. За мгновение до того, как упал занавес, фигура и облик моего молодого друга вдруг изменились, и вместо него моим глазам явился мужчина гораздо выше ростом и старше годами, одетый во все черное.

Видение стало медленно поворачиваться ко мне, и я помертвел от ужаса при мысли, что сейчас увижу лицо, принадлежащее не моему другу, а какому-то злонамеренному чужаку.

Как и прежде, мой мозг проявил милосердие: прогнал прочь жуткую галлюцинацию, а взамен породил беззвездную черноту моей внутренней ночи.

В следующий раз я очнулся сегодня утром, при ярком свете нового дня. В комнате никого не было. Пролежал в одиночестве, наверное, целый час, прежде чем ко мне вернулась полная ясность сознания, а с ней и способность чувствовать свое тело, воспринимать все болевые и неприятные ощущения в нем. Наконец я сглотнул, откашлялся – и с невероятным облегчением, граничащим с восторгом, понял, что в состоянии шевелиться и издавать звуки.

Я уже собирался попробовать встать с кровати, когда дверь мягко открылась и в комнату вошел Габриель Шон.

Первое, что бросилось в глаза, это широкая окровавленная повязка наискось у него на лице, которая, с одной стороны, уродовала моего друга, а с другой – придавала ему романтический вид раненого героя. Второе, что меня поразило, – он широко улыбался.

– Морис!

Затворив дверь, он стремительно подошел и сел на стул возле кровати.

– Добро пожаловать обратно к нам, мой дорогой!

– Да… – Мой голос звучал слабо, хрипло и словно откуда-то издалека. – Спасибо. Но… у меня… столько вопросов. Твой… глаз…

Габриель пожал плечами:

– Ужасный несчастный случай в опасном месте. Просто страшном, чего уж там. Помню смутно, но вроде бы я поскользнулся и упал. Илеана собиралась ограбить нас, видишь ли, а возможно, и сотворить чего похуже, но почему-то… да, должно быть, испугалась при виде кровищи и обратилась в бегство.

– Нам не следовало… – с запинкой пробормотал я. – Не следовало ей доверять.

– Знаю. И я получил суровейший урок в самых неприятных обстоятельствах. Но мы должны оставить все эти скверные дела в прошлом. Надо учиться на своих ошибках и с уверенностью смотреть в будущее.

– А где… где мы сейчас? – Я все еще говорил с трудом.

– Снова в Бухаресте! В госпитале Детей Далилы. Как видишь, здесь о нас обоих хорошо позаботились.

– Как мы… тут оказались?

– Мы были там в горах не одни. Неподалеку находился еще один человек – тоже англичанин. Ученый-натуралист. Специалист по летучим мышам, искал новые виды. Некий Хаскелл Линч. Он услышал наши отчаянные крики из ужасного замка. Настоящий смельчак! Отважный и благородный ученый! Не побоялся один войти внутрь и благополучно доставил нас в цивилизованный мир. Мы обязаны ему жизнью.

– Думаю, я его видел. То есть если он такой невысокий, с острой бородкой…

– Ага! Это он, точно!

– Я должен… поблагодарить его…

– Увы, он уехал обратно в горы. Еще не закончил свою работу там.

– Значит, нас спасло просто чудо, – сказал я, с усилием выговаривая каждый слог.

– Именно так. Бог дал нам обоим второй шанс – возможность с пользой распорядиться своей жизнью. И я лично этот шанс упускать не намерен. – Почти рассеянно Габриель провел прохладной ладонью по моему лбу.

– Что ты собираешься делать? – спросил я. – Похоже, ты настроен… очень решительно.

– Вернусь в Англию, Морис. Вернусь на родину и займусь делом великой важности. Искупительным трудом.

– В смысле?..

– Я решил посвятить себя политической деятельности. Собственно, место для меня уже готово. Ведь, будучи единственным наследником лорда Стэнхоупа, я вправе занять наследственный пост в Совете Этельстана.

– В Совете…

– Этельстана.

– Но… я думал, это чисто номинальная организация. Реликт прошлого.

– О, так и есть. По крайней мере – пока. Но и этого достаточно, чтобы дать мне жизненную цель, которую я столь долго искал. И вот какой у меня вопрос к тебе, мой дорогой спутник и соратник: ты поедешь со мной? Останешься рядом, чтобы делиться со мной опытом, знаниями и мудростью? Будешь моим помощником, фактотумом, моей совестью и советчиком?

Я уже собирался ответить единственным возможным для меня образом и поклясться в вечной преданности, но вдруг увидел мутно-красную слизистую струйку, выползшую у него из-под бинта, и беспомощно указал на нее.

– Габриель…

Он улыбнулся, дотронулся пальцем до красной слизи на щеке, а потом, к крайнему моему удивлению, облизал палец.

– О, ничего страшного, Морис. Врачи заверили меня, что небольшое подтекание из раны на первых порах – самое обычное дело. Кроме того, мне недавно открылась великая истина.

– Ч-ч-что… з-з-за истина? – заикаясь, спросил я.

– Как, Морис, разве ты не слышал? – Он улыбнулся шире прежнего. – Кровь – это жизнь.

Часть II

Черная тень растет

1 декабря

Папа! Надеюсь, эта открытка дойдет до тебя. Я молилась, просила у Боженьки совета и наконец решила, что лучше все-таки написать. Мама тяжело заболела, и я уволилась с фабрики, чтоб ухаживать за ней. Похоже, ей недолго осталось. Она полна печали и сожаления. Очень хочет поговорить с тобой. Думаю, тебе нужно вернуться домой. Знаю, у тебя много работы в столице, но если сейчас не приедешь, потом наверняка пожалеешь.

По-прежнему и навсегда, твоя верная дочь

Руби

1 декабря. Кажется, я нашел свою историю, а если точнее, моя история нашла меня.

Час был поздний, без малого полночь, но я еще не лег спать. Нынче сон меня мало интересует.

Я просматривал газеты и журналы, целый ворох которых лежал передо мной, но ничто не привлекало моего внимания и не задерживало моего взгляда.

Как же умалились журналы в наше время и какими же далекими кажутся дни славы. Что «Стрэнд мэгэзин»[29], что «Панч»[30], что альманах Тейлора – все превратились в бледные тени себя прежних.

Вдруг прозвенел дверной колокольчик, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Я уже встал и направился к двери, когда звон повторился, громкий и нетерпеливый. Миссис Эверсон давно отправилась на боковую.

Колокольчик прозвенел в третий раз. Я распахнул дверь. На пороге стоял молодой – ну или довольно молодой – господин с блестящей плешью и скользкими глазами. Он мне сразу не понравился, но я не придал значения своим чувствам. Никто на свете не сумеет сделать карьеру вроде моей, если решит иметь дело только и исключительно с приятными людьми. Я частенько говаривал, что репортер должен быть готов хоть с самим чертом из одного котелка хлебать.

– В чем дело? Что означает ваш поздний визит? – осведомился я.

Мужчина самодовольно улыбнулся:

– Меня зовут доктор Леон Уэйкфилд.

Я коротко мотнул головой:

– Никогда о вас не слышал.

– Уэйкфилд, – повторил он. – Психиатр.

Следующие слова я проговорил медленно, с расстановкой:

– Ваше имя мне незнакомо.

– Что ж, возможно. Но полагаю, у нас есть общий друг. Некий благородный лорд?

Я помолчал, глубоко вдохнул и на выдохе произнес:

– Ага.