Джон Вердон – На Харроу-Хилл (страница 49)

— В восемь тридцать. С сумерками. Он обожает фейерверки.

— Фейерверки?

— Сам увидишь.

32.

Место «палаточного откровения» Ганта — прямоугольное поле, огороженное деревянным забором, с видом заброшенного пастбища. Несколько секций ограды сняли для въезда машин. По периметру теснились легковушки и пикапы, прибывали новые. Морган и Гурни поставили «Тахо» у въезда.

«Шатёр» оказался брезентовым навесом над несколькими театральными помостами у дальнего края поля. На верхнем — подиум. Слева — американский флаг на позолоченном древке, справа — позолоченный крест той же высоты. На фасаде подиума изображены две винтовки со скрещёнными стволами.

Морган выбрался из «Тахо». Гурни наблюдал, как он направился к патрульной машине Ларчфилда позади ряда авто и наклонился к окну водителя. Сам Гурни пошёл к заднему ограждению, откуда просматривалось всё поле.

Зрителей, по его прикидке, было уже около трёх сотен. Большинство — белые, в основном немолодые, и, в отличие от типичных конгрегаций, в основном мужчины. Рядами, на раскладных стульях, они сидели по обе стороны от центрального прохода, ведущего от задней линии к сцене. Группы молодёжи курили, болтали, пили пиво у пикапов. Стайки оборванных пацанов носились, толкаясь и визжа. Закат выцветал, сгущались сумерки, поднимался беспокойный ветерок; сладкий запах свежескошенной травы спорил с выхлопами прибывающих машин.

Гурни уже потянулся к телефону — набрать Мадлен и примерно прикинуть, когда вернётся, — когда внимание притянул низкий рокот со стороны дороги. Чем громче становился звук, тем чаще зрители оглядывались и возбуждённее гудели. Рокот перерос в рев, когда колонна мотоциклистов свернула с трассы в центральный проход зоны.

Гурни насчитал тринадцать увесистых байков, ползущих по проходу к сцене. У самой сцены колонна распалась: шесть мотоциклов взяли вправо, шесть — влево. Тринадцатый всадник — в ослепительном белом кожаном костюме — медленно проехал по центральному проходу и остановился перед подиумом, сорвав у толпы шквал аплодисментов. Это был Сайлас Гант, его седой помпадур невозмутимо колыхался на ветру.

Гомон стих, сменившись выжидательной тишиной. Через мгновение оглушительный свист сопроводил взлёт ракеты; в небе она распустилась красно-бело-синим подобием американского флага, а звуковая система грянула аренную «Боже, благослови Америку». Толпа зааплодировала вновь, когда Гант взобрался на помост и встал за пюпитр, озарённый парой прожекторов.

— Да благословит Бог Америку! — возгласил он, вызвав третью волну рукоплесканий.

— Да сохранит Господь наш народ, оказавшийся под угрозой, — продолжил он. — Это призвание и привело нас сюда в эту дивную ночь — в критический момент истории нашей страны. Нашей страны! Мы собрались, чтобы разделить наше видение, заявить о своих правах, донести послание до высокопоставленных дегенератов, замысливших превратить нашу драгоценную родину в чужую мусорную свалку. Дегенератов в СМИ — коррумпированных, распутных — что прославляют всяческое извращение. Дегенератов, смеющихся над нашей верой, нашей Библией, нашим Богом. Дегенератов, мечтающих лишить нас данного Богом и гарантированного Конституцией права на оружие. Пропагандистов ЛГБТК - дегенератов, потакающих превращению невинных детей в уродов. Знаете, что значат эти буквы? Оставь Бога позади — и стань гомосексуалистом. Это инициалы погибели! Алфавит демонов ада!

Он вынул большой белый платок, вытер пот со лба и, набирая напор, заговорил снова:

— Когда я говорю «демоны ада», именно это и имею в виду. Разносчики зла пролезли в верхние эшелоны власти. Усевшись, как стервятники, на свои горы нечистот, они взирают сверху на таких богобоязненных людей, как вы и я. Гордые, несмотря на гниль в душах, глядят свысока — и хохочут смехом демонов!

Голос, взвинченный до крика, сорвался. Он отступил от микрофона и прокашлялся.

Когда заговорил вновь, звучал тише, но не менее страстно:

— Дорогие мои американцы, мы стоим здесь этим вечером, и наша священная земля, наши священные права, наши священные традиции осаждены. Всё, что нам дорого, атакуют социалисты, содомиты и сатанисты. Знамения Конца времён видны каждому, у кого есть глаза. Взгляните на пожары и наводнения, что терзают развращённую Калифорнию — преемницу Гоморры, рассадник антихристианского беззакония. Господь в гневе призывает нас к действию. Он не станет очищать Америку без нашей помощи. Таково слово, что сказал мне Господь. Он призывает нас присоединиться к Нему в грядущей великой битве. Призывает в Его армию — стать проводниками Его слова, Его силы и Его огня.

Гант перевёл дыхание, вновь промокнул лицо. Потом наклонился к микрофону; близость придала голосу хрипловатую интимность:

— Пока я говорю, дьявол рыщет среди нас — прямо здесь, в наших холмах и долинах — дьявол в теле восставшего из мёртвых. Крадётся во тьме лесов. Перерезает глотки. Оскверняет церкви. Оставляет грязные, кровью пропитанные слова на стенах домов своих жертв. Но с оружием в руках и с крестом мы дадим отпор Князю Тьмы. Мы пойдём, вооружённые, в великую битву — и спасём нашу страну от гибели. Присоединяйтесь к нам — к величественной «Церкви Патриархов». С оружием и крестом мы стоим за Бога и за Отечество.

После эффектной паузы он снял микрофон с пюпитра, подошёл к кромке сцены:

— Оружием и крестом — мы одолеем демонов! — крикнул он. И, наклонившись, подставил ухо толпе: — Что мы будем делать?

Толпа ответила хором:

— Оружием и крестом мы одолеем демонов!

Он спросил снова:

— Что мы будем делать?

Ответ грянул громче:

— С оружием и крестом мы одолеем демонов!

Он спросил в третий раз:

— Что мы будем делать?

И услышал ещё более мощный отклик:

— С оружием и крестом мы одолеем демонов!

В белом кожаном костюме, ослепительном в свете прожекторов, Гант распахнул объятия к толпе и вознёс крик:

— Да благословит Бог Америку!

Толпа вскочила и взорвалась аплодисментами — они не стихали, пока последний из тринадцати мотоциклов не пронёсся по центральному проходу и не исчез в ночи.

33.

Домой Гурни вернулся без десяти одиннадцатью. Мадлен уже легла. Он осушил два стакана воды, прикидывая — оставаться на ногах или лечь. Проверил почту: сплошные сборы средств и напоминание о тридцатой встрече выпускников. Решил лечь спать.

Тело тянуло в сон, но мысли вертелись, словно заевшая плёнка. Перед глазами вставали: тёмно-красная надпись Тёмного ангела на стене Мэри Кейн… стальной блеск в глазах Хильды Рассел, когда она заговорила о власти своей тёзки над змеями… глаза Селены Карсен, полные слёз… Асперн, намекающий на кресло Моргана… «у мертвеца есть план» — сообщение, полученное Асперном от Тейта и якобы проигнорированное… обещание Сайласа Ганта победить «оружием и крестом»… затянувшиеся овации его паствы.

От воспоминаний о реве ликующей толпы по спине пробежал холодок. А может, это был ночной сквозняк из распахнутого окна у кровати. Он потянул на себя одеяло — и удивился голосу Мадлен, которая, оказывается, не спала.

— С чем ты борешься?

— Я слишком плохо понимаю картину, чтобы справиться с ней.

— Чувствуешь прогресс?

— Я собираю факты, но они не складываются в цельный рисунок.

— Расскажешь?

— В каком-то смысле всё просто. Билли Тейт очнулся в морге с желанием убить человека, из-за которого сел в тюрьму. На пути его опознают две женщины — одну он убивает. Спустя две ночи он убивает женщину, отправившую его в колонию для несовершеннолетних. За ним — кровавый след оккультных символов и посланий. Потом он исчезает.

— Звучит ужасно, но логика есть.

— Проблема в другом: мне не удаётся собрать образ Билли Тейта. Один Билли — вспыльчивый, импульсивный, распыляющий баллончик на церковном шпиле в разгар грозы. Другой — холодный, расчётливый убийца, уложивший каждого из трех жертв - одним точным ударом скальпеля.

— Ты ведь встречал убийц с противоречивыми чертами?

— Если бы дело было только в этом, я бы не застрял. Но три убийства переплетены с клубком мерзостей. Может, это совпадение, но я так не думаю.

— Мерзостей?

— Истории про Ангуса Рассела — будто он устранял недругов. Майк Морган — его тёмная история с Ангусом, нервозность и вина, что из него исходит. У него всегда была тревожность, но сейчас — она другого масштаба.

— Это всё?

— Гораздо больше. Вдова Рассела, не проявляющая ни капли скорби, — холоднее не бывает. Сестра-пастор, кажется, презирает всех. Мачеха-алкоголичка Билли, заменённая в его постели ранимой девчонкой, играющей в ведьму. Плюс мэр, у которого есть финансовые причины желать Ангусу смерти. И у меня чувство, что это лишь верхушка мерзостей Ларчфилда.

— Думаешь, всё это как-то связано с тремя убийствами?

Он помедлил. Где-то рядом ухнула сова. В окно проник холодный порыв ветра.

— Пока не знаю, что с чем связано. Но уверен: тут больше, чем безумец, сводящий счёты.

Он закрыл глаза, пытаясь очистить голову, сосредоточиться на мягком шелесте листвы. Каждый раз, когда эхом всплывали слова Ганта, он возвращал внимание к шороху ветра.

— Возможно, у него есть сообщник, — сонно сказала Мадлен. — Это объяснило бы, почему ты не можешь слепить единый портрет.

Минуты спустя её ровное дыхание подсказало, что она заснула.

Но высказанная ею мысль не давала ему уснуть ещё около часа. Мысль придавала новое понимание тексту Тейта Асперну. И подкрепляла версию, что Тейт и его оранжевый джип прячутся на Харроу-Хилл. Асперн уверенно утверждал, что счел полученное сообщение «ошибкой адресата», и звучало это убедительно — но ведь умение убеждать и есть главный талант искусного лгуна.