Джон Варли – Голубое шампанское (страница 62)
И тут я вспомнил, что вчера вечером, когда я лежал в отеле и слушал храп Ларри, отключившегося на огромной кровати, мне пришел в голову вопрос, который я решил задать.
– Извините, – начал я, и рядом мгновенно оказался линейный. Тот же самый? Но я уже знал, что это практически бессмысленный вопрос. – Я вас уже спрашивал, почему вы собираете именно бабочек. И вы ответили – потому, что они очень красивые.
– Красивейшие существа на вашей планете, – уточнил линейный.
– Согласен. Но есть ли для вас что-то… на втором месте? Нечто другое – неважно, что именно, – что вас интересует? – Я замялся, пытаясь вообразить нечто такое, что оказалось бы достойным коллекционирования с точки зрения эстетических критериев, которые я не мог даже представить. – Например, жуки-скарабеи, – предложил я, решив придерживаться энтомологии и дальше. – Некоторые из них сказочно красивы. Во всяком случае, для людей.
– Да, они весьма красивы, – согласился линейный. – Однако мы их не собираем. А причины было бы трудно объяснить. – Дипломатичный способ заявить, что люди слепы, глухи и невежественны, предположил я. – Но на ваш вопрос я могу ответить положительно – в определенном смысле. На других планетах этой системы растет кое-что другое. Другие существа. И мы тоже собираем их сейчас – в темпоральном смысле.
Ага, это кое-что новенькое. Возможно, я все-таки смогу оправдать свое присутствие на «передовой». Не исключено, что я наконец-то задал разумный вопрос.
– А вы можете о них рассказать?
– Конечно. Глубоко в атмосферах ваших огромных газовых планет – Юпитера, Сатурна, Урана и Нептуна – обитают прекрасные существа, весьма ценные для нашего… лидера. На Меркурии в глубоких пещерах возле полюсов живут существа из ртути. Этих мы тоже собираем. Есть и другие формы жизни, которые нас восхищают, они процветают на очень холодных планетах.
Сбор криогенных бабочек на Плутоне? Поскольку он мне никаких картинок не показывал, сойдет и такой вариант, пока не подвернется что-либо получше.
Эту тему линейный не стал развивать, а я не смог придумать осмысленный вопрос. В конце дня я доложил обо всем, что узнал. Никто из команды экспертов-аналитиков не смог привести довод о том, почему эти новости должны нас волновать, но меня заверили, что их передадут наверх по командной цепочке.
На следующий день мне сказали, что я могу вернуться домой, и меня выдворили из Калифорнии почти с такой же скоростью, с какой туда доставили. Перед отлетом я зашел к Ларри, и мы пожали на прощание руки.
– Забавная получается штуковина, – сказал он. – Мы узнали все ответы на вопросы, накопившиеся за тысячи лет. Мифы, боги, философы… В чем смысл всего сущего? Для чего мы приходим в этот мир? Откуда в нем появляемся, куда уходим и чего от нас ждут, пока мы здесь? В чем смысл жизни? Так вот, теперь мы все это узнали, и ответ совершенно не связан с нами. Смысл жизни… это бабочки. – Он кривовато усмехнулся. – Впрочем, ты и так это знал, верно?
Из всех людей на планете я и горстка других могли утверждать, что пострадали больше всех. Разумеется, немало жизней перевернулось вверх дном, многие погибли прежде, чем был восстановлен порядок. Но линейные старались как можно меньше вмешиваться в нашу жизнь, занимаясь своим идиотским делом, и все постепенно вернулось к состоянию, более или менее приближенному к нормальности. Кое-кто утратил религиозные убеждения, но гораздо больше оказалось тех, кто с порога отверг предположение, что нет бога, кроме Линии, так что паства святош во всем мире только увеличилась.
Но вот специалисты по чешуекрылым… Давайте уж признаем откровенно – мы оказались без работы.
Я проводил дни, слоняясь по пыльным хранилищам и узким коридорам музеев, открывая шкафы и ящики, некоторые из которых, возможно, не тревожили десятилетиями. Я мог часами смотреть на многие тысячи хранящихся в запасниках бабочек и мотыльков, пытаясь воскресить то, еще детское восхищение, которое привело меня к выбору карьеры. Я вспоминал экспедиции в дальние и нехоженые уголки планеты и вспоминал себя – измученного, покусанного москитами, но в то же время переполненного восторгом. Вспоминал разговоры и споры о той или иной проблеме таксономии. Пытался вспомнить окрыленность после своего первого нового вида,
И все это обратилось теперь в прах. Бабочки даже перестали казаться мне такими красивыми.
На двадцать восьмой день вторжения на западном побережье всех континентов появилась вторая Линия. К тому времени североамериканская Линия тянулась от точки на дальнем севере Канады через Саскачеван, Монтану, Вайоминг, Колорадо и Нью-Мексико, оканчиваясь у Мексиканского залива где-то южнее Корпус-Кристи в штате Техас. Вторая Линия двинулась на восток, находя очень мало бабочек, но не очень-то переживая по этому поводу.
Когда правительство сидит и ничего не делает, столкнувшись с непредвиденной ситуацией, это не стыкуется с самой логикой власти. Но большинство людей согласилось с тем, что сделать тут можно или очень немногое, или совсем ничего. Стремясь сохранить лицо, военные принялись следовать и за второй Линией, но у них теперь хватало ума не вмешиваться.
На пятьдесят шестой день появилась третья Линия.
Лунный цикл? Похоже на то. Знаменитый математик выступил с утверждением, будто вывел уравнение, описывающее поведение орбитальной пары Земля-Луна то ли в шести, то ли в семи измерениях. Да кого это теперь волновало?
Когда первая Линия достигла Нью-Йорка, я находился в запаснике музея, разглядывая бабочек под стеклом. Из ниоткуда появились несколько линейных, быстро осмотрелись. Один из них взглянул на витрины с бабочками. Потом все они исчезли в своей многомерной манере.
Вот и все.
Не помню, кто первый предложил, чтобы мы все это записали, и какие привел для этого аргументы. Но я, как и большинство грамотных людей на Земле, добросовестно сел за стол и записал свой рассказ. Как понимаю, многие написали целые биографии – наверное, пытаясь крикнуть равнодушной вселенной: «Я был здесь!» Я же ограничился событиями от Первого Дня до настоящего времени.
Возможно, в далеком будущем кто-нибудь заглянет к нам на планету и прочитает все эти отчеты. Ага, а Луна, возможно, сделана из зеленых бабочек.
Как выяснилось, вопрос, который я задал в последний день своей армейской карьеры, оказался ключевым. Но тогда я не смог понять ответа.
Линейный никогда не говорил, что они выращивают каких-то существ на Плутоне.
Он сказал, что есть существа, которые растут на холодных планетах.
Прочесав Землю частым гребнем в течение года, линейные убрались столь же внезапно, как и появились.
А уходя, выключили свет.
В Нью-Йорке была ночь. Сообщения с дневной стороны планеты добрались до нас очень быстро, и я поднялся на крышу своего дома. Луна, которой полагалось находиться почти в полной фазе, оказалась бледным призраком, и вскоре от нее осталась только черная дыра в небе.
Кто-то из соседей принес на крышу маленький телевизор. Явно перепуганный астроном и смущенный ведущий новостей отсчитывали секунды. Когда обратный отсчет достиг нуля – минут на двадцать позднее событий у антиподов, – Марс начал тускнеть. И еще через тридцать секунд стал невидимым.
Через полтора часа погас Юпитер, за ним Сатурн.
Когда в тот день в Америке взошло солнце, оно походило на брикет древесного угля. Кое-где на нем еще виднелись красные мерцающие вспышки, но вскоре прекратились и они. А когда часы и церковные колокола пробили полдень, Солнца не стало.
И пришло резкое похолодание.
Толкач
Многое меняется. Это Яна Хейсе не удивляло. Но все же существуют некие константы, определяемые функцией и применением. Ян искал именно их и редко ошибался.
Детская площадка мало напоминала те, на которых он играл в детстве, но их строят, чтобы развлекать детей. Там всегда можно на чем-то покачаться, с чего-то скатиться, на что-то вскарабкаться. На этой вдобавок имелось многое другое. Часть площадки занимали густые заросли. Рядом – маленький бассейн-лягушатник. Стационарный аппарат с непринужденностью фокусника выбрасывал яркие до пестроты световые скульптуры, исчезавшие неизвестно куда с той же стремительностью, с какой они появлялись. И, конечно, животные: карликовые носороги и элегантные газели росточком не выше колена. Яну они казались неестественно ласковыми и непугаными.
Но больше всего на площадке было детей.
Ян любил детей.
Он сидел на деревянной парковой скамейке в тенечке рядом с рощицей и наблюдал за ними – за ребятишками любого цвета, роста и пола. Чернокожие напоминали ожившие лакричные леденцы, белые смахивали на кроликов, а коричневые были или курчавые, или с раскосыми глазами и прямыми черными волосами. Правда, некоторые когда-то были белыми, но успели настолько подрумяниться, что перещеголяли даже коричневых от рождения.
Ян сосредоточился на девочках. Когда-то, очень давно, он попытался иметь дело с мальчиками, но ничего не вышло.
Некоторое время он приглядывался к чернокожей девочке, пытаясь угадать ее возраст. Кажется, лет восемь или девять? Слишком маленькая. Другой, судя по юбочке, лет тринадцать. Возможно, получится, но он предпочитал немного младше – такие менее искушены и подозрительны.