Джон Варли – Голубое шампанское (страница 51)

– Спасибо, – искренне отозвалась бомба. – Но таково мое предназначение. И вы не сможете меня отговорить.

– Мне такое и в голову не приходило. Честно.

– Очень хорошо. Можете продолжать восхищаться мной, если хотите, но с безопасного расстояния. И не пытайтесь застать меня врасплох. Все мои важнейшие схемы надежно защищены, а мое время реакции – три миллисекунды. Я могу сработать намного раньше, чем вы меня коснетесь, но я не хочу этого делать, пока не наступит назначенный момент.

Бирксон присвистнул.

– Это очень быстро, братан. Намного быстрее меня, как пить дать. Приятно, наверное, получить способность действовать настолько быстро после того, как всю жизнь ковылял со скоростью нервных импульсов?

– Да, и я очень благодарен такой возможности. Весьма неожиданное преимущество превращения в бомбу.

Это уже ближе к делу, решила Бах. Неприязнь к Бирксону не помешала ей отметить тот факт, что специалист проверяет первоначальную догадку. И она получила ответы на вопросы: никакой набор готовых записей не смог бы реагировать на вопросы подобным образом, и машина фактически призналась, что когда-то была человеком.

Бирксон завершил очередной круг и подошел к тому месту, где стояли Бах и Вальтерс. Помолчав, он негромко произнес:

– Проверьте это время.

– Какое время?

– Когда, ты сказал, ты должен будешь взорваться? – гаркнул он.

– Через три часа, двадцать одну минуту и восемнадцать секунд, – ответила бомба.

– Это время, – прошептал он. – Пусть ваши компьютеры с ним поработают. Проверьте, быть может, это годовщина провозглашения какой-нибудь политической группы, или время, когда произошло нечто такое, на что кто-то мог затаить злобу. – Он начал поворачиваться, но вспомнил еще кое-что. – Но главное, проверьте записи о рождениях.

– Можно спросить, почему?

Казалось, Бирксон погрузился в себя, но все же ответил:

– Я лишь прощупываю этого типа. У меня возникло ощущение, что это может быть его днем рождения. Выясните, кто родился в это время – таких не может оказаться очень много, если вести учет с точностью до секунды, – а затем попробуйте их отыскать. Тот, кого вы не сможете найти, и есть наш парень. Я ставлю на это.

– А что вы ставите? И почему вы так уверены, что это мужчина?

Опять тот самый взгляд, и опять она покраснела. Но, черт побери, она должна задавать вопросы. Почему он ведет себя так, что ей хочется из-за этого оправдываться?

– Потому что он выбрал для общения мужской голос. Знаю, что это не доказательство, но со временем начинаешь доверять интуиции. А насчет того, что я ставлю… нет, не свою жизнь. Я уверен, что могу справиться. Как насчет ужина сегодня вечером, если я прав?

Улыбка была искренней, без малейшего следа распутства, которое, как ей показалось, она видела прежде. Но желудок у нее все еще сводило. Она отвернулась, ничего не сказав.

В следующие двадцать минут мало что происходило. Бирксон продолжал медленно прогуливаться вокруг бомбы, время от времени останавливаясь и восхищенно покачивая головой. Тридцать полицейских из присланного Бах наряда стояли вокруг, нервничая из-за безделья и держась настолько далеко от бомбы, насколько позволяла гордость. Искать какое-либо укрытие не имело смысла.

Бах была занята, координируя скрытное маневрирование из пункта управления, организованного за углом в «Елисейском туристическом агентстве». Там имелись телефоны и подключенный к компьютеру принтер. Бах чувствовала, как падает моральный дух ее полицейских, которые видели, что ничего не делается и не происходит. Если бы они знали, что из-за деревьев на площади высовывают носы топографические лазеры, измеряя расстояния до тысячных долей миллиметра, возможно, им стало бы немного легче. А этажом ниже доставили рентгеновскую установку.

Десять минут спустя принтер заработал. Бах услышала это в тихом и гулком коридоре со своего места на полпути между туристическим агентством и бомбой. Повернувшись, она встретила молодую полицейскую с зеленой нарукавной повязкой новобранца. Рука женщины была холодна, как лед, когда она вручила Бах желтый листок распечатки. На нем были три имени, а ниже список из нескольких дат и событий.

– Нижняя информация получена после четвертой экстраполяции проблемы, – пояснила женщина. – Материал с очень низкой вероятностью. Эти трое родились или в эту самую секунду, или с трехсекундной погрешностью, в три разных года. Со всеми остальными был установлен контакт.

– Продолжайте искать и этих троих, – велела Бах.

Поворачиваясь, она заметила, что молодая женщина беременна, примерно на пятом месяце. У нее мелькнула мысль, не отослать ли ее отсюда, но какой был бы в этом смысл?

Бирксон увидел, как она приближается, и перестал медленно накручивать круги вокруг бомбы. Взяв у Бах распечатку, он просмотрел ее. Потом оторвал нижнюю часть, хотя ему и не сказали, что это данные с низкой вероятностью, скомкал ее и бросил на пол. Почесывая затылок, он медленно направился к бомбе.

– Ганс? – окликнул он.

– Откуда вы знаете мое имя? – вопросила бомба.

– Ах, Ганс, мальчик мой, не считай нас круглыми дураками. Ты бы в это не вляпался, не зная, что МуниПол может проводить очень быстрые расследования. Или я тебя недооцениваю. Это так?

– Нет, – признала бомба. – Я так и думал, что вы узнаете, кто я. Но это не меняет ситуацию.

– Конечно, нет. Зато облегчает разговор. Как с тобой обращалась жизнь, друг мой?

– Ужасно, – посетовал человек, ставший пятидесятикилотонной атомной бомбой.

Каждое утро Ганс Лейтер выбирался из кровати и шлепал в свой уютный туалет. Это была не стандартная модель для жилых квартирных модулей, а особая, которую он установил, когда заселился. Ганс жил один, и туалет был единственной роскошью, которую он себе позволил. В этом маленьком дворце он сидел на кресле, которое массировало его, пробуждая от сна, мыло, брило, припудривало, чистило ногти, опрыскивало ароматами, а потом занималось с ним сексом с помощью резиновой имитации – весьма неплохой копии оригинала. С женщинами Ганс был застенчив и неуклюж.

Потом он одевался, проходил триста метров по коридору и вставал на движущийся тротуар, который доставлял его к станции подземки, пересекающей все Море Кризисов. Там он позволял выстрелить собой, как снарядом, по туннелю под лунной поверхностью.

Работал Ганс в литейном цехе завода тяжелого оборудования в Море Кризисов. Его работой там был ремонт почти всего, что ломалось. В своем деле он был хорош, и ему было намного комфортнее с машинами, чем с людьми.

Однажды он допустил оплошность, и его нога угодила в массивный роллер. Происшествие не было серьезным, потому что система безопасности отключила машину быстрее, чем пострадали его тело или голова, но боль оказалась ужасной, а ногу расплющило полностью. Ее пришлось ампутировать. На время, пока Ганс ждал, когда ему вырастят клонированную конечность взамен утраченной, его снабдили протезом.

Для него это стало откровением. Протез работал просто волшебно, не хуже утраченной ноги, а может, и лучше. Он был подсоединен к нервам покалеченной ноги, но оснащен схемой отключения с низким порогом чувствительности, и когда он однажды содрал кожу на искусственной голени, то совсем не почувствовал боли. Он вспомнил, что испытывал после такой же раны на ноге из плоти и крови, и снова оказался впечатлен. И подумал также о перенесенных муках, когда его нога угодила в машину.

Когда его новая нога была готова для трансплантации, Ганс решил оставить протез. Да, необычный выбор, но у него имелись прецеденты.

С этого времени Ганс, который и прежде не был особо разговорчив с коллегами по работе, еще больше отстранился от людей. Он говорил, лишь когда с ним заговаривали. Но люди стали замечать, что он разговаривает со штамповочным прессом, кулером для воды и роботом-уборщиком.

По вечерам Ганс предпочитал сидеть на виброкровати, смотря головизор до часа ночи. К тому времени кухня готовила ему поздний ужин, подкатывала его к кровати, и после еды он ложился спать.

Последние три года Ганс перестал включать головизор перед тем, как забраться в постель. Тем не менее он продолжал тихо сидеть на матрасе, уставившись на пустой экран.

Закончив читать распечатку с персональными данными, Бах в очередной раз поразилась эффективности машин, которыми управляла. Этот человечек был ничтожеством, почти нулем, и, тем не менее, в архивах нашлось почти девять тысяч слов о его лишенной событий жизни, только и ждущие, чтобы их вызвали и распечатали в виде убийственно скучной биографии.

– …поэтому ты и стал чувствовать, что твоя жизнь на каждом шагу контролируется машинами, – говорил Бирксон.

Он сидел на одном из барьеров, покачивая ногами. Бах подошла к нему и протянула длинный лист распечатки. Бирксон отмахнулся. Она вряд ли могла его за это винить.

– Но это чистая правда! – воскликнула бомба. – Знаешь, ведь нас всех контролируют. Мы часть огромной машины, называемой Новый Дрезден. Она перемещает нас, как детали на ленте конвейера, моет нас, кормит, укладывает в кровать и поет колыбельную на ночь.

– А-а, – согласно протянул Бирксон. – Ты луддит, Ганс?

– Нет! – шокированно возразила бомба. – Роберт, ты ничего не понял. Я не хочу уничтожить машины. Я хочу служить им лучше. Я захотел стать машиной, как моя новая нога. Неужели не ясно? Мы часть машины, но мы ее самая неэффективная часть.