Джон Уиндем – Кракен пробуждается. Паутина (страница 29)

Началась какая-то партизанщина. Грохот выстрелов, причитания молящихся, стоны раненых, исступленные крики попавших в сети кишечнополостных – все слилось в единую апокалиптическую симфонию.

Только наутро, когда пришельцы убрались восвояси, выяснилось, что бесследно исчезло более двух тысяч человек.

– Но почему так много? – не удержался я. – Они что, так и молились прямо на улице?

Но, как понял из газет хозяин паба, люди просто не могли взять в толк, что творится.

– Они там не шибко грамотные, – пояснил он, – прессы не читают и, что в мире дерьмо такое, понятия не имеют. А потом началась дерьмовая паника: счастливцам удалось бежать, но в основном все пытались забраться под крыши.

– Но там же им ничего не угрожало? – изумился я.

Оказывается, мои сведения устарели. Со времен Эскондиды твари кое-чему научились, в частности, они усвоили, что, если разрушить первый этаж, здание разваливается само собой и остается только подбирать людей на развалинах. Таким образом, выбора не было: либо погибнуть под обломками, либо – на свежем воздухе.

На следующую ночь, близ Сантандера, дозорные заметили огромные полуовальные тени, выползающие на берег во время прилива. Жителей, слава богу, успели эвакуировать, а испанская авиация остановила танки пулеметным огнем и бомбами.

В Сан-Висенте ВВС уничтожили целую дюжину, а остальных заставили повернуть назад.

Еще в четырех прибрежных городах войска потрудились на славу: из пятидесяти танков в Глубины возвратилось лишь пять. Это была крупная победа, и немало тостов было поднято в честь доблестной армии.

На другую ночь ничего не произошло, хотя нападения ждали и расставили дозорных вдоль всего побережья. Вероятно, танки или те, кто их посылал, получили болезненный урок.

Утром поднялся ветер, а к вечеру над морем расстелился такой густой туман, что было видно не дальше, чем на несколько ярдов. Около одиннадцати без единого звука в Хихоне показались танки. И только треск ломающихся шаланд на их пути разбудил рыбаков.

Прежде чем все поняли, что случилось, первый уже успел выпустить пузырь. Раздались крики, началась суматоха.

Медленно и неуклюже продвигались адские машины по узким улочкам города, за ними из воды появлялись все новые и новые. Люди не знали, куда деваться: убегая от одного танка, они наталкивались на другой, и так без конца; из тумана выбрасывалась призрачная нить, находила свою жертву и ускользала обратно в туман. Плотно набитые шары один за другим с плеском исчезали в море.

– Высадились, – угрюмо сказал дежурный по комиссариату и медленно опустил трубку телефона. – Мобилизовать всех боеспособных и раздать автоматы! – приказал он и добавил: – Вряд ли они помогут, но чем черт не шутит. Цельтесь хорошенько, и, если обнаружите уязвимое место, тут же доложите.

Внезапно раздался взрыв, задрожали стекла; следом – еще один. Зазвонил телефон. Взволнованный голос сообщил, что это докеры бросают под танки динамитные шашки. И снова взрыв.

– Отлично! – Дежурный тут же принял решение: – Найдите их главного и от моего имени назначьте командиром.

Но не так-то просто было заставить неприятеля отступить. Бойня продолжалась почти до самого рассвета. Кто говорил, что было всего пятьдесят танков, кто утверждал, что сто пятьдесят. Одни уверяли, что уничтожили семьдесят ползучих гадов, другие – тридцать.

Когда занялась заря и рассеялся туман, город представлял собой сплошные развалины, покрытые толстым слоем вонючей слизи. Но люди чувствовали, что заслужили лавры победителей.

– Около сотни этого дерьма, – заключил владелец паба, – уничтожили за две ночи. А сколько их еще ползает по дерьмовому дну?! Пора уже их с дерьмом смешать, дерьмо такое! Но нет! «Причин для беспокойства нет», – говорит наше дерьмовое правительство. Ха! Слышали, знаем. Причины дерьмовой нет, видите ли, для дерьмового беспокойства! Вот так и будет, пока тыщу-другую бедолаг не схрумкают летучие медузы! Тогда и посыплются дерьмовые приказы, вот увидишь.

– Бискайский залив, – заметил я, – самое глубокое место в нашем регионе.

– Ну и что? – по делу спросил он.

Вот именно – ну и что. Давно прошли те времена, когда нападения совершались исключительно вблизи Глубин. Даже если взглянуть на это с точки зрения механики: медленный покатый подъем куда удобнее кручи. Но, с другой стороны, чем выше давление извне, тем меньше им надо тратить внутренней энергии. Господи, как мало мы о них знаем!

Мы выпили за то, чтобы его слова не сбылись, и я побрел назад в замок.

Колдовские чары распались, я уложил вещи и сообщил всем, что утром уезжаю в Лондон.

Чтобы не скучать в дороге, а заодно войти в курс событий, я накупил кипу газет.

«Защита побережья…», «Защита побережья…» – мелькало на каждой странице. Левые ратовали за немедленное вооружение, правые называли опасность химерой и всячески ее отвергали. В принципе ничего не изменилось. Ученые еще не создали панацею, хотя что-то, как обычно, испытывалось. Порты были забиты судами, авиастроительные заводы работали в три смены, рабочие угрожали забастовкой, а коммунистическая партия заявила, что каждый самолет – это еще один голос, отданный за войну.

«Никого не обманет, – утверждали товарищи из Кремля, – что форсирование воздушных программ не что иное, как часть буржуазно-фашистских замыслов по развязыванию войны.

Негодование русского народа, который сопротивляется одной лишь мысли о возможной войне, так велико, что в целях защиты мира правительство СССР приняло решение утроить производство самолетов. Войны можно избежать!»

Длинный анализ этого утверждения нашими советологами не оставлял сомнений, что Дельфийский оракул перенесен из Дельф в Москву, а незабвенная Пифия из храма Аполлона – прямо в Кремль.

Первое, что я увидел, открыв дверь, – куча конвертов на полу. Квартира была явно брошена. В спальне – следы поспешных сборов, в кухне – немытая посуда.

Я взглянул на настольный календарь, на нем неделю назад рукой Филлис было нацарапано лаконичное: «Баранья отбивная».

Рядом лежала ее записная книжка. Обычно я никогда не заглядываю в нее, придавая ей статус личных писем, но сегодня – исключительный случай: нужно было найти хоть намек, где искать Филлис. Я открыл блокнот, однако последняя запись не внесла никакой ясности.

Неугомонный мистер Нэш, ученая душа, Открыл словарь и все слова, смеясь, перемешал. И «да» – не «да», и «нет» – не «нет»! О мистер Бард! О мистер Бред! И пусть мне жить еще и жить, и снова, и опять, Но все равно мне рифмы той вовек не отыскать — Той рифмы, что прекрасней грез, Что Огден Нэш с собой унес[13].

– Здесь меньше грез, а больше слез, – вырвалось у меня, – и совсем никаких объяснений. Определенно никаких, – пробурчал я и взялся за телефон.

Приятно было услышать, как обрадовался мне Фредди Виттиер.

– Ну-ну, – прервал я поток приветствий и поздравлений с возвращением, – я так долго никого не видел и ни с кем incomunicado[14], что, кажется, потерял жену. Ты не просветишь меня?

– Потерял, прости, что?

– Жену, Фил-лис! – почти прокричал я.

– Фу-у-у! – облегченно вздохнул на другом конце провода Фредди. – Мне послышалось «жизнь». Филлис в порядке, не волнуйся. Она уехала с Бокером.

– Тебе не кажется, Фредди, что это не лучший способ сообщать новости? Что ты хочешь сказать этим своим «уехала с Бокером»?

– В Испанию, – лаконично пояснил Фредди, но тут же добавил: – Они там ставят какие-то ловушки на танки. В ближайшее время надо ждать от нее известий.

– Значит, она прикарманила мою работу?

– Наоборот, сохранила для тебя. Это другие пытались, а она не дала. Хорошо, что ты вернулся, Майк. Филлис продержалась на курорте куда меньше, через неделю она уже объявилась в Лондоне.

Пустая квартира вселяла в меня уныние, и я допоздна проторчал в клубе.

Меня разбудил затрезвонивший прямо над ухом телефон. Включив свет, я обнаружил, что всего пять часов утра.

– Алло?

Это был Фредди. Мое сердце тревожно забилось – с чего бы ему будить меня в такую рань.

– Майк? Надевай шляпу, бери магнитофон, за тобой уже послана машина.

– Машина? – туго соображая, переспросил я. – Что-нибудь с Филлис?

– Филлис? О боже, нет, конечно! Она звонила вечером, я передал ей от тебя поцелуй. А теперь пошевеливайся, старик. Машина будет с минуты на минуту.

– Погоди, у меня нет магнитофона. Он, наверное, у Фил.

– Дьявол! Постараюсь раздобыть к самолету.

– К самолету? – Я совсем растерялся, но в трубке уже раздавались гудки.

Нехотя я выскользнул из-под одеяла и принялся одеваться. В дверь позвонили.

– Что все это значит? – спросил я нашего постоянного шофера.

Но он знал только, что меня надо доставить к самолету, улетающему спецрейсом в Нортольт. Я захватил паспорт, и мы вышли.

– А, вот и еще один «Говорящий Голос»! Да это же наш Ватсон! – окликнули меня в зале ожидания.