Джон Тревин – Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания Чарльза Гиббса (страница 21)

Неожиданно, после нескольких страниц диктантов и изложений, написанных с очаровательной наивностью, орфографическими ошибками и испещренных исправлениями Гиббса, появляется фрагмент собственного творчества Великой Княжны. Анастасия написала небольшое — примерно на страницу — сочинение в форме письма другу об их путешествии на поезде из Царского Села в Тюмень. Гиббс проверил работу и исправил ошибки. Ниже приведен текст сочинения, написанного Анастасией Николаевной морозным зимним утром в Сибири:

«My dear Friend. I will describe to you who [how][147] we travelled. We started in the morning and when we got into the train I went to sleap [sleep], so did all of us. We were very tierd [tired] because we did not sleap [had not slept] the whole night. The first day was hot and very dusty. At the stations we had to shut our window curtanse [curtains] that nobody should see us. Once in the evening I was loking [looking] out of the window we stoped [stopped] near a little house, but there was no staition [station] so we could look out. A little boy came to my window and asked: „Uncle, please give me, if you have got, a newspaper.“ I said: „I am not an uncle but an anty [aunty] and have no newspaper.“ At the first moment I could not understand why did he call me „Uncle“ but then I rememberd [remembered] that my hear [hair] is cut and I and the soldiers (which where standing next to me) laught [laughed] very much. On the way many funy [funny] things had hapend [happened], and if I shall have time I shall write to you our travell father on [further on]. Good by [bye]. Dont forget me. Many kisses from us all to you my darling. Your A».

«Мой дорогой друг, я расскажу тебе о нашем путешествии. Мы отправились с утра, и когда сели в поезд, я, как и все, пошла спать. Мы очень устали, потому что не спали всю ночь. В первый день было жарко и очень пыльно. На станциях мы вынуждены были закрывать занавески на окнах, чтобы нас никто не увидел. Однажды вечером я выглядывала из окна, мы остановились возле маленького домика, но там не было станции, так что мы могли выглядывать. Маленький мальчик подошел к моему окну и спросил: „Дядя, дайте мне, пожалуйста, если у вас есть, газету“. Я сказала: „Я не дядя, а тетя, и у меня нет газеты“. В первый момент я не могла понять, почему он назвал меня „дядя“, но потом я вспомнила, что мои волосы отрезаны, и я, и солдаты (которые стояли рядом со мной) очень смеялись. По дороге происходило много смешных вещей, и если у меня будет время, напишу тебе о нашем путешествии позже. До свидания. Не забывай меня. Все тебя целуем, моя дорогая. Ваша А.».

Глава XII

Сибирская зима

В то время как Великие Княжны писали диктанты и постигали премудрости английского синтаксиса на уроках с Гиббсом, в Петрограде, где короткие серые ноябрьские дни сменялись холодными ночами, Временное правительство России исчезло навсегда. Однако период безвластия продлился лишь семь месяцев. Большевики преуспели во всем, и в конце августа генерал Корнилов, Верховный главнокомандующий, решился на отчаянный ход — отправку в Петроград кавалерийских корпусов, чтобы сокрушить Петроградский Совет. Он намеревался ввести военную диктатуру, во главе которой стоял бы он сам (хотя Керенский оставлял за собой кресло в правительстве). Социалист Керенский, боясь давления со стороны правых сил, попросил Совет посодействовать ему. Соглашение, которое они заключили, предполагало освобождение Льва Троцкого и других видных большевиков. Дальнейшие события развивались с поразительной быстротой. Конница генерала Корнилова сразу поладила с недавно сформированными частями красногвардейцев. Они просто посмеялись, как и солдаты из письма Анастасии[148], когда Керенский потребовал возвратить предоставленное им оружие. Большевики обеспечили себе большинство в Петроградском Совете. Ленин, все еще находясь в Финляндии, отправил очередную телеграмму: «История не простит нам, если мы не возьмем власть теперь». В октябре этот плотный коренастый человек с круглой головой и маленькими татарскими глазами вновь прибыл в Петроград. Как раз тогда, когда переодетый Ленин вернулся в город, Центральный комитет большевиков проголосовал большинством голосов (лишь двое высказались против) за немедленное восстание. В назначенный день, 24 октября / 6 ноября, ключевые пункты в Петрограде сдались практически без сопротивления, в то время как жизнь в столице, в целом, шла своим чередом. В то утро крейсер «Аврора» поднялся вверх по Неве и стал на якорь у Зимнего Дворца. Над ним развевался красный флаг. На следующий день из Петрограда выехал открытый автомобиль. Он вез маленького человека с квадратным лицом, коротко подстриженными волосами и огненным взором. Это был Керенский, который направлялся к армии на юг. В ранний час 26 октября / 8 ноября остальные члены Временного правительства сдались. Керенский, не получив поддержки, скрывался шесть месяцев и, в конце концов, бежал из страны через Мурманск. В течение остальных пятидесятидесяти лет своей жизни ему никогда больше не довелось побывать в России.

Почта и газеты приходили в Тобольск нерегулярно, и это постоянно беспокоило Николая Александровича. День за днем в ожидании известий он просиживал у себя в кабинете, где на стенах висели портреты Императора Александра II и Царевича, но до него доходили только слухи и немного правды. Вот как это время вспоминал Жильяр:

«Одним из высших лишений во время нашего пребывания в Тобольске было почти абсолютное отсутствие известий. Письма доходили до нас очень нерегулярно и с большим опозданием. Что же касается газет, то мы были ограничены жалким местным листком, печатавшимся на оберточной бумаге, в котором публиковались только старые, запоздавшие на несколько дней телеграммы и чаще всего сокращенные и искаженные известия. Император, однако, с тревогой следил за событиями, происходившими в России. Он понимал, что страна неслась к гибели. Лишь однажды надежда возвратилась к нему, когда генерал Корнилов предложил Керенскому выступить на Петроград, чтобы положить конец агитации большевиков, которая становилась все более и более угрожающей. Его печаль была неизмерима, когда стало ясно, что Временное правительство отвергло это единственное средство спасения. Это была, как он понимал, последняя возможность избежать, быть может, угрожающей катастрофы. Я услышал тогда в первый раз, что Император пожалел о своем отречении от престола. Он принял это решение в надежде, что лица, которые желали его удаления, были способны успешно окончить войну и спасти Россию. Он опасался, чтобы его сопротивление не было причиной гражданской войны в присутствии неприятеля, и не пожелал, чтобы кровь даже одного русского была пролита из-за него» (Жильяр П. Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи/Петергоф, сентябрь 1905 г. — Екатеринбург, май 1918 г. М., 1992. С. 140).

Когда Николай Александрович, наконец, получил большой пакет газет с полным, даже чрезмерно подробным описанием восстания, он, по словам Гиббса, был потрясен больше, чем когда-либо. Это был истинный террор: разве для этого он отрекся?

«Я никогда не видел Императора таким потрясенным», — вспоминал Гиббс. «На мгновение он был совершенно не в силах сказать или сделать что-нибудь, и никто не осмелился произнести ни слова. Затем постепенно вновь началась наша обычная жизнь, но с одним отличием. Все те, кто жил вне дома, должны были переехать туда, или их больше не впускали в дом. Надвигающаяся опасность была очевидна для всех, и это сильно нас сблизило».

Какое-то время в доме губернатора все оставалось так, как было изначально с момента заключения в нем Августейшей Семьи и некоторых членов свиты. Тогда у большевистского правительства были другие задачи, которые предстояло решить с помощью лозунгов и обращений. В ноябре 1917 года в одном из таких обращений, подписанном Лениным, говорилось:

«Мусульмане России, татары Поволжья и Крыма, киргизы, казахи и сарты Сибири и Туркестана, турки и татары Закавказья, чеченцы и горцы Кавказа, все вы, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России! Отныне ваши верования и обычаи, национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно. Вы имеете право на это, знайте, что Ваши права, как права всех народов России, охраняются всей мощью революции и ее органов. Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов… Вы сами должны устроить свою жизнь по своему образу и подобию! Вы имеете на это право, ибо ваша судьба в собственных руках» (Декреты Советской власти. М., 1957. Т. I. С. 113–114).

Тобольск, небольшой город в российской глубинке, до поры до времени забытый, замерзал под снежным покровом зимы. В белом здании — доме губернатора на улице Свободы — несмотря на топившиеся печи, часто бывало холодно. В письме к Анне Вырубовой, с которой она была разлучена навсегда, Императрица Александра Федоровна писала:

«…Прошедшее, как сон! только слезы и благодарность. Мирское все проходит: дома и вещи отняты и испорчены, друзья в разлуке, живешь изо дня в день. В Боге все, и природа никогда не изменяется. Вокруг вижу много церквей (тянет их посетить) и горы. Волков везет меня в кресле в церковь — только через улицу — из сада прохожу пешком. Некоторые люди — кланяются и нас благословляют, другие не смеют. Каждое письмо читается, пакет просматривается… Поблагодари добрую Ек. Вик. от нас, очень тронуты. „Father“ и Алексей грустят, что им нечего тебе послать. Очень много грустного… и тогда мы тебя вспоминаем. Сердце разрывается по временам, к счастью, здесь ничего нет, что напоминает тебя, — это лучше — дома же каждый уголок напоминал тебя. А дитя мое, я горжусь тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим тебя за все, что ты за нас говорила, что защищала нас и что все за нас и за Россию перенесла и перестрадала. Господь один может воздать… Наши души еще ближе теперь, я чувствую твою близость, когда мы читаем Библию, Иисуса Сираха и т. д… Дети тоже всегда находят подходящие места — я так довольна их думами. Надеюсь, Господь благословит мои уроки с Беби — почва богатая — стараюсь, как умею — вся жизнь моя в нем. Ты всегда со мной, никогда не снимаю твое кольцо, ночью надеваю на браслет, так как оно мне велико — и ношу всегда твой браслет…