Джон Треш – Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной (страница 50)

Собрав воедино разрозненные и специализированные науки, «Следы» переписали историю Вселенной. Бог больше не принимал активного участия в управлении каждым моментом творения, вместо этого законы, заложенные давным-давно, разворачивались постепенно, с течением времени, продвигая каждую новую главу вперед в соответствии со сложной программой, раскрываемой поэтапно. На земле борьба души отдельного человека за спасение больше не играла центральной роли – ее заменило стремление отдельных «видов» и «жизни» в целом к реализации целей прогресса.

Представление о том, что даже самые резкие изменения в природе подчиняются «единому закону», выдвигали френолог Джордж Комб, геолог Чарльз Лайель и, что еще более провокационно, математик и изобретатель Чарльз Бэббидж в своем Девятом Бриджуотерском трактате – незваном дополнении к Бриджуотерской серии естественно-теологических трактатов. Чтобы объяснить появление закономерных изменений в природе, Бэббидж использовал пример своей собственной вычислительной машины (того самого удивительного устройства, которое По сравнивал с «Турком Мельцеля»). Бэббидж мог запрограммировать свою машину на неожиданный скачок в последовательности напечатанных чисел. Точно так же, утверждал он, удивительное новшество в природе, которое может показаться «чудом», стоит рассматривать как результат заранее установленного механического закона, который мы еще не понимаем.

Автор «Следов» одобрительно цитировал книгу Бэббиджа. По словам одного американского рецензента, «Следы» стали «самой тщательной попыткой, которая была предпринята в наше время, создать механическую теорию Вселенной». Но поскольку подобные аргументы возлагают ответственность за создание видов на законы самой Вселенной, их трудно отличить от атеизма. Йельский химик и выдающийся редактор Бенджамин Силлиман жаловался, что в Англии все ошибки книги были «проглочены высшими классами, для которых каждая вещь, смело заявленная в увлекательном стиле, является Евангелием». Он счел послание книги «ложным в религии и философии».

Для второй американской публикации «Следов» издательство Wiley and Putnam приняло неординарное решение включить в книгу предисловие конгрегационалистского священника Джорджа Чивера (чьи стихи По назвал «второсортными»). По сути, Чивер советовал читателям игнорировать аргументы, за которые они заплатили хорошие деньги, отвергая книгу как «изощренную попытку исключить Бога из его собственного мира». Фрэнсис Боуэн, редактор бостонского North American Review, увидел в книге «истинный характер и тенденцию» как возрождение материалистического атомизма Демокрита, Эпикура и Лукреция. Тайлер Льюис, профессор греческого языка в Нью-Йоркском университете, резюмировал ее как «пустой атеизм, холодный, безрадостный и бессердечный».

Книга вынудила признанных ученых искать ответ. Чарльз Лайель ее осудил, Джон Гершель посвятил свое выступление на конференции БАН в 1845 году ее опровержению. Геолог Адам Седжвик предупреждал: «Если книга правдива, то труды трезвой индукции напрасны, религия – ложь, человеческий закон – глупость и несправедливость, а мораль – вздор». В США Джеймс Дэвенпорт Уэлпли, врач и геолог из Нью-Йоркского университета, отверг «ложные выводы» книги и высмеял ее утверждения.

Анонимность автора «Следов» тщательно оберегалась, что только добавляло вопросов. Читателям пришлось потрудиться, чтобы догадаться о происхождении книги и понять, как интерпретировать ее цели. Был ли автор шарлатаном, дилетантом, провокатором или ученым, получившим свободу анонимности, чтобы отстаивать свои истинные взгляды? Подобно тому, как По спрашивал о «Какбишь Васе», читатели по обе стороны Атлантики с нетерпением спрашивали: «Кто это написал?», а затем расхватывали экземпляры. The Broadway Journal, новый литературный еженедельник Чарльза Бриггса, заметил: «Она прекрасно рассчитана на миллионы и, будучи проданной по низкой цене, должна <…> быстро раскупаться». Барнум вряд ли мог сделать лучше.

Одно из самых ранних американских объявлений о «научном романе» появилось в февральском номере The American Review за 1845 год: Whig Journal of Politics, Literature, Art, and Science.

В том же номере было опубликовано новое поразительное стихотворение, в котором затрагивались тайны жизни и смерти. Его автор оставался неизвестен – оно было подписано псевдонимом. Как и «Следы», стихотворение сразу же произвело сенсацию.

Кто его написал? Кто скажет?

«Ворон» в конечном итоге принес По настоящую славу.

Глава 13

Чудо-человек

Безымянный «Никогда»

По провел конец 1844 года с Вирджинией и Мадди в фермерском доме в западной части Манхэттена, недалеко от Восемьдесят четвертой улицы. Он был занят сложными внутренними рифмами стихотворения, которое начал писать в Филадельфии после встречи с Чарльзом Диккенсом, в последней книге которого был изображен дрессированный ворон. Возможно, он также размышлял над своей темой в Библиотечной компании, где гигантский бюст Афины возвышался над учеными и их книгами. В конце года он объявил поэту Уильяму Уоллесу: «Я только что написал величайшее стихотворение всех времен».

– Правда? – изумился Уоллес. – Это прекрасное достижение.

– Желаете послушать? – предложил По.

– Безусловно, – ответил Уоллес.

По начал читать скоро ставшие знаменитыми стихи. Когда он закончил, то обратился к Уоллесу, чтобы тот их одобрил.

– Они хороши, По, необычайно хороши.

– Хороши? – презрительно переспросил По. – Это все, что вы можете сказать? Я же говорю вам, что это величайшее стихотворение всех времен.

Когда Джордж Грэм отказался ее покупать, По продал стихотворение за десять долларов недавно открывшемуся Whig Journal. Они заключили выгодную сделку. В ветхом офисе журнала на Нассо-стрит длинноволосый редактор Джордж Колтон прочитал стихотворение группе людей «еще до того, как его напечатали». С ораторским эффектом он завершил последние фразы: «Это поразительно! Поразительно!»

Очень быстро «Ворон» поразил и других. Стихотворение появилось в конце января – сначала 29 января в The Evening Mirror, а вскоре после этого в февральском номере Whig Journal. Там его разместили между статьей, призывающей к созданию групп научных экспертов для оценки патентных заявок, и эссе Эверта Дайкинка о положении литературы в 1845 году, которое привлекало внимание к прошлым и предстоящим работам По.

Замысловатые, захватывающие строфы стихотворения действуют с первых строк:

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы, Меж томов старинных, в строки рассужденья одного По отвергнутой науке и расслышал смутно звуки, Вдруг у двери словно стуки – стук у входа моего. «Это – гость, – пробормотал я, – там, у входа моего, Гость, – и больше ничего!» Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный, Был как призрак – отсвет красный от камина моего. Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье Я искал в ту ночь мученья, – бденья ночь, без той, кого Звали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его, На земле же – нет его.[58]

Эффект «Ворона» заключался в сочетании сложных, кажущихся неизбежными рифм и суровой, таинственной драматургии. Одинокого, убитого горем ученого посещает черная птица, обученная повторять одно слово – Nevermore[59]. Она выкрикивает эти три мрачных слога в ответ на все более отчаянные вопросы ученого. Является ли птица посланником из страны духов? Есть ли у нее послание от погибшей любви поэта, от потерянной Линор? Или это просто безмозглый зверь, повторяющий заученные слова без всякого смысла – животное-автомат, выполняющее пустой алгоритм?

На протяжении восемнадцати строф, в той же завораживающей, полумеханической ритмической схеме, с более дикими требованиями и более смелыми рифмами на каждом новом повороте, птица остается – она пронзает сердце поэта, отказываясь улетать. В мерцающем свете кабинета с алыми занавесками, благоухающего благовониями, птица не произносит ничего, кроме безумного припева – Nevermore, превратившегося в отрицание, пророчество, муку – постоянную тень печали и безответных криков:

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество, Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он, Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего, Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего, Сел, – и больше ничего.

«Ворон» был подписан именем Куорлса – английского поэта семнадцатого века, известного своей загадочной поэзией.

В газете Weekly Mirror «Ворон» сопровождался похвалой Уиллиса: «Это самый эффективный единичный пример «беглой поэзии», когда-либо опубликованный в этой стране, и непревзойденный в английской поэзии по тонкости замысла, мастерской изобретательности стихосложения, последовательной поддержке образного подъема». Он также заметил, что стихотворение передает ощущение, как будто ставка уже сделана, и блеф выдержан дерзко, соответсвуя сложному ритму и схеме рифмы (созданной по образцу «Ухаживаний за леди Джеральдин» Элизабет Барретт).

Каждая строфа добавляет нюанс, усиливая остроту вопросов рассказчика. Черная птица, зловеще сидящая на белом бюсте Афины, греческой богини мудрости, перекликается с традиционными христианскими образами, противопоставляя надежду на откровение вещам, видимым только «сквозь стекло». Литературовед Бетси Эрккила предположила, что работа также затрагивает расовый образ – чисто белая женственность и разум, которым угрожает темный вторженец. Ворон также может быть олицетворением вины и стыда, возвращением подавленного, как индивидуального, так и национального.