Джон Толкин – Сказки английских писателей (страница 55)
— Вот она, твоя любовь! — воскликнул он. — Муж избежал вечной гибели, на которую не убоялся пойти ради тебя, а тебе не до развлечений! И это преданная жена!
И в ярости он снова ушел из дому и целый день бродил по улицам. Он встретил друзей и пил с ними. Они наняли экипаж, поехали за город и там снова пили. И все время Кеаве было не по себе, потому что он развлекался в то время, как жена его грустила, и потому что в глубине души он сознавал её правоту, и сознание это заставляло его пить еще больше.
С ним бражничал один хаоле — старый негодяй, в прошлом боцман на китобойном судне, дезертир, золотоискатель, каторжник. У него было подлое сердце и грязный язык, он любил пить и спаивать других, и он подливал Кеаве еще и еще. Скоро ни у кого не осталось больше денег.
— Эй ты, — обратился тогда боцман к Кеаве, — ты всегда хвастал своим богатством. У тебя есть какая-то дурацкая бутылка или еще что-то в этом роде.
— Да, — ответил Кеаве, — я богат. Я пойду домой и возьму денег у жены, она держит их у себя.
— Глупо, приятель, — заметил боцман. — Никогда не доверяй деньги бабе. Женщины изменчивы, как вода. За ними надо смотреть в оба!
Кеаве был одурманен вином, и слова боцмана застряли у него в уме.
«Я пожалуй, не удивился бы, если б она мне изменяла, — подумал Кеаве. — Почему бы иначе ей так загрустить, когда я спасся от злой участи? Но я покажу ей, что я не из тех, кого можно водить за нос! Я поймаю её на месте преступления!»
И вот, когда они вернулись в город, Кеаве попросил боцмана подождать на углу возле старой тюрьмы, а сам пошел к своему дому. Уже настала ночь, в одном из окон горел свет, но не было слышно ни звука. Кеаве крадучись обошел дом, бесшумно открыл заднюю дверь и заглянул внутрь.
На полу сидела Кокуа, а перед ней в свете лампы мерцала молочно-белая пузатая бутылка с длинным горлышком; глядя на нее, Кокуа ломала в отчаянии руки.
Долго стоял Кеаве у порога. Сперва от удивления он потерял всякую способность рассуждать здраво, а потом его охватил страх, что сделка почему-то не вышла и бутылка вернулась к нему, как это было в Сан-Франциско; у него подкосились ноги, и винные пары развеялись, как утренний туман над рекой. Но затем ему пришла на ум другая мысль, страшная мысль, от которой у него запылали щеки.
«Я должен в этом убедиться», — подумал он.
Он закрыл дверь и снова тихонько обогнул дом, а потом, громко топая, направился к парадному входу, будто бы только что вернулся. Но представьте, когда он вошел в комнату, бутылки уже не было на прежнем месте, а Кокуа сидела в кресле и, увидев его, вскочила, словно он разбудил её.
— Я весь день пил и веселился, — сказал Кеаве. — Я провел время с добрыми друзьями и сейчас пришел только затем, чтобы взять денег и снова бражничать с ними!
И речь его, и лицо были суровы, как приговор, но Кокуа в своем глубоком горе этого не замечала.
— Ты правильно делаешь, пользуясь тем, что тебе принадлежит, супруг мой! — сказала Кокуа, и голос её задрожал.
— О, я всегда и во всем поступаю правильно, — ответил Кеаве и, подойдя к сундуку, взял оттуда деньги. Но при этом он посмотрел в уголок, где они обычно держали бутылку, и не увидел её там.
И тут сундук заколыхался, как морская волна, и комната завертелась, как кольцо дыма, ибо Кеаве понял, что теперь он погиб, что выхода больше нет. «Случилось то, чего я боялся, — подумал Кеаве. — Она сама купила бутылку».
Немного придя в себя, он выпрямился; но пот струился у него по лицу, частый, как дождь, и холодный, как колодезная вода.
— Кокуа, — сказал он, — я говорил сегодня с тобой так, как говорить не подобает. Сейчас я снова пойду пировать с веселыми друзьями, — тут он тихо рассмеялся, — и вино покажется мне слаще, если ты простишь меня.
Она охватила его колени, она целовала его колени, и слезы катились у нее из глаз.
— Ах, — воскликнула она, — мне ничего не надо, кроме доброго слова!
— Никогда не будем больше думать друг о друге дурно, — сказал Кеаве и вышел из дома.
Так вот, Кеаве взял из сундука только несколько сантимов — из тех, которыми они запаслись, когда приехали на Таити. Он, разумеется, и не собирался возвращаться к своим приятелям. Его жена отдала за него свою душу, теперь он должен выкупить её ценой своей души, — больше он ни о чем не думал.
На углу возле старой тюрьмы его все еще ждал боцман.
— Бутылка у жены, — сказал Кеаве, — и, если ты не поможешь мне её взять, не будет сегодня ни денег, ни вина.
— Неужто ты всерьез говоришь об этой бутылке?! — вскричал боцман.
— Здесь под фонарем светло, — сказал Кеаве, — взгляни, разве похоже, что я шучу?
— Да нет, — согласился боцман, — ты мрачен, как привидение.
— Так слушай же, — сказал Кеаве. — Вот два сантима: пойди к моей жене и предложи их ей за бутылку; она тут же отдаст её тебе, можешь не сомневаться! Принеси бутылку сюда, и я куплю её у тебя за один сантим, ибо продать бутылку можно только себе в убыток. Но ни словом не обмолвись ей о том, что послал тебя я!
— А ты не собираешься одурачить меня, приятель? — спросил боцман.
— Хотя бы и так, тебе это ничем не грозит, — возразил Кеаве.
— И то верно, приятель, — сказал боцман.
— А если ты мне не веришь, — добавил Кеаве, — можешь убедиться сам. Как только выйдешь на улицу, пожелай, чтобы у тебя был полный карман денег, или пинту лучшего рома — словом, все, что душе угодно, и тогда увидишь, чего стоит эта бутылка.
— Хорошо, канака. Я попробую, но если ты надо мной потешаешься, я тоже потешусь над тобой — палкой!
И вот боцман отправился по улице к дому Кеаве, а тот стоял и ждал. Он стоял почти на том же месте, где в предыдущую ночь Кокуа ждала старика, но Кеаве был более тверд. Он ни на миг не поколебался в своем решении, и только сердце его сжималось от отчаяния.
Кеаве казалось, что он ждет уже целую вечность. Наконец он услышал чье-то пение в темноте — то пел боцман, но удивительно: у него был совсем пьяный голос.
Вскоре и сам боцман возник в круге света от фонаря. Он пошатывался и спотыкался. Волшебная бутылка была спрятана во внутреннем кармане, в руке он держал обыкновенную бутылку и, подходя к Кеаве, поднес её ко рту и отпил несколько глотков.
— Ты достал её, я вижу, — сказал Кеаве.
— Ну, ну, подальше! — крикнул боцман, отскакивая от него. — Только подойди, и я расквашу тебе морду! Ишь, чего захотел, чужими руками жар загребать!
— Чужими руками жар загребать? — удивился Кеаве. — Я тебя не пойму.
— А тут и понимать нечего! — заорал боцман. — Она мне по вкусу, эта бутылка, вот что. Как это она мне досталась за два сантима, я и сам диву даюсь; но уж, будь уверен, ты не получишь её за сантим!
— Ты… ты не хочешь продать её? — еле вымолвил Кеаве.
— Нет, любезный! — прорычал боцман. — Но, если желаешь, я дам тебе глоток рома!
— Послушай, тот, у кого останется бутылка, отправится прямиком в ад.
— Ну, мне и так другого пути нет, — ответил боцман, — а лучшей компании, чем эта милашка, мне не найти. Нет, приятель, — снова закричал он, — бутылка теперь моя, а ты пойди поищи другую!
— Неужто это правда? — воскликнул Кеаве. — Прошу, ради тебя самого прошу, продай мне её обратно.
— Плевал я на все это, — ответил боцман. — Ты думал, я простофиля, да не на такого напал, и хватит разговоров. Не хочешь выпить, так я сам пропущу глоточек. За твое здоровье! Прощай!
И он ушел в сторону города, а с ним и бутылка уходит из этой истории.
А Кеаве помчался к Кокуа, легкий как ветер, и велика была их радость в ту ночь, и блажен покой, в котором они с тех пор проводили дни свои в Сверкающем Доме.
— Итак, Уильям, — провозгласил двоюродный дедушка Билли Кинга, — ты уже большой и можешь сам зарабатывать себе на жизнь. Я подыщу тебе подходящее местечко в какой-нибудь конторе, и в школу ты больше ходить не будешь.
У Билли Кинга упало сердце. Он бросил тоскливый взгляд поверх металлической сетки в окно, выходившее на Клермонт-сквер в Пентонвилле[74] (где жил его двоюродный дедушка), и на глазах у него выступили слезы. Хотя дедушка и считал, что он уже большой и может зарабатывать самостоятельно, он в сущности был еще мал, и его ужасала мысль день-деньской сидеть на одном месте и больше ничего не делать, — ни тебе посмотреть по сторонам, ни тебе поиграть, ни тебе побегать, — знай круглый год складывай нудные цифры.
— Пускай, — решил Билли, — все равно убегу и подыщу себе место сам. Уж я найду что-нибудь поинтересней. А не выучиться ли мне на капитана пиратов или на разбойника?
На другое утро Билли поднялся чуть свет, когда все еще спали, и убежал из дому.
Он пустился бегом и бежал, пока у него чуть не лопнуло сердце, потом пошел шагом и шел, пока у него чуть не лопнуло терпение, тогда он снова побежал и в конце концов прибежал прямо к дверям какой-то конторы. Над входом большими буквами была выведена надпись: «Бюро по найму всякого рода безработных».
— Работы у меня так или иначе нет, — сказал себе Билли.
Окно конторы закрывал ставень, обтянутый зеленым сукном, а на сукне белели приколотые кнопками объявления, где перечислялись те виды безработных, для которых имелись должности. И в первом же объявлении Билли увидел собственную фамилию — Кинг, что значит, как всем известно, король!
— Я попал куда надо, — сказал себе Билли и прочитал объявление от начала до конца: «Требуется добросовестный король, не отказывающийся ни от какой работы. Должен иметь опыт в своем деле».