Джон Толкин – Сказки английских писателей (страница 24)
На самом деле она была ведьмой. И тому, кто попадался в её сети, приходилось так худо, что хуже некуда. Всех коварных фей превосходила она в коварстве, а всех хитроумных — в хитроумстве. Ни во что не ставила она все известные и достопамятные проделки фей и злых колдуний, когда-либо изобретенные в отместку за обиду. И вот, понапрасну прождав приглашения на крестины, она, наконец, решила явиться незваной и учинить всей семье злейшую беду из тех, на какие была способна.
Она надела лучшее свое платье и явилась во дворец. Счастливый государь начисто забыл о том, что она из числа забытых, принял её радушно, и она заняла свое место в процессии, которая направлялась в королевскую часовню. Когда все столпились вокруг купели, она изловчилась стать ближе прочих и бросила что-то в воду, после чего держалась с самым достойным видом, пока вода не коснулась личика ребенка. В этот миг она трижды повернулась кругом на месте и пробормотала такие слова (их расслышали рядом стоявшие):
Рядом стоявшие подумали, что она не в себе и твердит какую-то глупую детскую присказку, но все присутствующие невольно вздрогнули. А малютка принцесса, наоборот, начала весело и внятно гукать. Только нянька чуть было не вскрикнула, испугавшись, что у нее руки отнялись: она не почувствовала тяжести ребенка. Но, прижав младенца поплотней к груди, нянька промолчала.
Злая проделка удалась.
III. Это никоим образом не наша дочь!
Негодяйка тетушка сделала свою племянницу невесомой. Если вы спросите, каким образом, я отвечу: «Наипростейшим. Она упразднила закон всемирного тяготения». Королевская сестра разбиралась в науках, и хитросплетения закона тяготения были для нее не сложнее перехлестов ботиночных шнурков. А разбираясь еще и в колдовстве, она в один миг упразднила этот закон. Если и не упразднила, то так перекосила его шарики-ролики, что они перестали работать.
Но нас больше займет не то, как это было сделано, а то, что за этим последовало.
Первая незадача по причине этого упразднения произошла в тот момент, когда нянька начала укачивать малютку и чуть подкинула её на руках. Девочка выскользнула и взлетела к потолку. К счастью, сопротивление воздуха остановило её взлет футом ниже. И там малютка повисла, сохраняя лежачее положение, презабавно брыкая ножками и смеясь. Нянька в ужасе дернула за колокольчик и попросила явившегося лакея немедленно принести стремянку. Дрожа всем телом, нянька вскарабкалась на стремянку, на самый верх, и вытянувшись во весь рост, едва дотянулась до висящего длинного подола платьица, в которое была одета девочка.
Это странное событие не осталось неизвестным, и во дворце воцарилось смятение. Разумеется, король узнал об этом не от слуг, а сам нечаянно повторив действия няньки. Удивленный тем, что, взяв ребенка на руки, он не чувствует никакой тяжести, король чуть качнул её вверх, а вниз — ему уж не пришлось. Малютка плавно взвилась к потолку, как и прежде, и там повисла в полнейшем удобстве и довольстве, о чем свидетельствовал её тихий смех. Король застыл, задрав голову в безмолвном удивлении. А потом задрожал так, что борода у него ходуном заходила, как трава на ветру. Наконец, обернувшись к королеве, замершей в ужасе, как и он сам, король шумно вздохнул и, заикаясь, произнес:
— Ко-королева, это не наша дочь, нико-коим образом!
Но королева уже пришла в себя, а будучи поумнее короля, она мигом догадалась о причине этого «обратного оборота дел».
— Это наша дочь, — ответила королева. — Но во время крестин нам следовало позорче оберегать её. И не допускать в часовню тех, кого никто не приглашал.
— Ай-ай-ай! — сказал король и постучал себя пальцем по лбу. — Я все понял. Это её рук дело. Это моя сестрица, мадам Яшвамдам, заколдовала нашу дочь. Не догадываешься, королева?
— Интересно, кто раньше догадался, — пробормотала королева.
— Извини, Дорогая, я не расслышал, — сказал король. — Джон! Принеси скамеечку от трона.
Как и многие другие короли, наш был ростом невелик, а сидел на высоченном троне. Скамеечку принесли, водрузили на обеденный стол, Джон взобрался наверх. Но до принцессы ему было не дотянуться, она витала в воздухе, словно облачко переливчатого детского смеха.
— Джон, возьми каминные щипцы, — скомандовали его величество, встали на стол и подали Джону щипцы.
Теперь малютка оказалась в пределах досягаемости и с помощью каминных щипцов была возвращена в родительские руки.
IV. А где он?
В один прекрасный летний день, месяц спустя после этого приключения, принцесса, с которой весь этот месяц глаз не спускали, лежала на своей кроватке в личной королевиной спальне и спала. Был знойный летний полдень, поэтому одно из окон было отворено, а принцессу не укрыли даже чем-то легким, как дрема, по такой погоде. Вошла королева и, не заметив, что малютка в кроватке, отворила второе окно. Веселый сквознячок, который только и ждал случая выкинуть какую-нибудь шалость, влетел в одно окно, пробежал над кроваткой, подхватил принцессу, взвился с нею и, кувыркая её, словно пушинку, унесся через другое окно, противоположное. А королева, ничего не ведая о постигшей её потере, вышла и спустилась вниз.
Когда вернулась нянька, она решила, что девочку унесли её величество, устрашилась выговора и не стала искать свою питомицу. Но тишина в покоях наконец её встревожила, и она заглянула к королеве.
— Не угодно ли вашему величеству, чтобы я взяла ребенка? — пролепетала нянька.
— А где он? — спросила королева.
— Ваше величество, пощадите! Я так и знала, что стрясется беда!
— Что случилось? — меняясь в лице, спросила королева.
— Ой, ваше величество, не пугайте меня, — взмолилась нянька, заламывая руки.
Поняв, что дело плохо, королева упала в обморок. А нянька с криком: «Деточка моя! Деточка моя!» — побежала по дворцу.
Все бросились в комнаты королевы.
Та не в силах была указать, что делать. Тут же выяснилось, что принцесса исчезла, и дворец загудел, как растревоженный улей. Еще минута — и королева пришла в себя от громких возгласов и рукоплесканий. Оказалось, что принцесса спит себе в саду под розовым кустом, куда её занес лукавый ветерок, осыпавший беленькую соню дождем розовых лепестков под конец своей проделки. Разбуженная шумом, который подняли слуги, малютка огляделась, пришла в восторг и стала разбрасывать лепестки во все стороны, словно нежные блики вечерней зари.
Разумеется, после этого случая её оберегали пуще глаза. Но об удивительных происшествиях, связанных с необычностью маленькой принцессы, можно было бы рассказывать без конца. Ни в одном доме, не говоря уже о дворцах, никогда не было ребенка, уход за которым так веселил бы, по крайней мере, прислугу. Возни с ней было, конечно, немало, но уж рук и сердец она ничьих не обременяла. Ею прекрасно можно было играть, как мячиком! И совершенно не бояться, что она упадет. Её можно было уронить, бросить или кинуть на пол, нельзя было только там оставить. Что правда, то правда, потоком воздуха её могло затянуть в камин или в подвал, но время шло, а ничего худого не случалось. Если откуда-нибудь из самых неожиданных мест доносился переливчатый смех, в причине можно было не сомневаться. Спустившись в кухню или в людские, можно было застать Джейн, Тома, Роберта и Сюзан, всех разом, играющих принцессой, как мячиком. Причем, будучи мячиком, принцесса меньше всех огорчалась по этому поводу. Она перелетала из рук в руки, повизгивая от смеха. А прислуге мячик нравился больше, чем сама игра. Но, перекидываясь этим мячиком, приходилось следить за тем, чтобы не подбросить его слишком высоко. А то не воротишь.
V. А что будем делать?
Но в дворцовых покоях все обстояло по-иному. Например, однажды король после завтрака ушел в сокровищницу и занялся пересчетом денег.
И не испытал при этом никакого удовольствия.
«Подумать только! — ворчал он про себя. — Любая из этих золотых монет весит целых полтора золотника, а моя родная, собственная дочь, плоть от плоти, кровиночка от кровиночки, так-таки ничего не весит!»
И со злостью смотрел на свои золотые кружочки, как те разлеглись с самодовольной ухмылкой на желтых личиках.
Королева в своей гостиной ела хлеб с медом. Откусила разочек, да вдруг как расплачется! Её всхлипы донеслись до короля. А ему как раз захотелось на кого-нибудь накричать, особенно на королеву. Запер он свое золото в сундук, нахлобучил корону на голову и поспешил в малую гостиную.
— Из-за чего сыр-бор? — сказал король. — По какому случаю слезы?
— Не могу я это есть! — ответила королева, скорбно глядя на горшочек с медом.
— Неудивительно, — фыркнул король. — Ты же только что съела на завтрак пару индюшачьих яиц и три анчоуса!
— Да не потому! — всхлипнула её величество. — Я из-за нашей детки.
— А что с нашей деткой? В трубу не улетела, в колодец не свалилась. Слышишь, смеется?
И невольно вздохнул король, стараясь сделать вид, что закашлялся.
— Невесомость — это просто небольшой избыток легкости, — сказал король.
— Избыток легкости вредит, — сказала королева.
— Избыток легкости полезен, — сказал король.
— «Легковерный» — это не похвала, — сказала королева.