Джон Толкин – Сказки английских писателей (страница 101)

— Ты хочешь сказать, что муж твоей знакомой миссис Лам видел привидение? И сам умер? [131]

— Да, именно так утверждала миссис Лам. Я спросил её, как выглядело это привидение, и она сказала: «Мистер Лам говорил (хруп, хруп), что у него было ощущение, будто он видит его с закрытыми глазами. Его бросило в холод, и в спальне стало вдруг темно, но страха он при этом не испытывал».

Летиция теснее прижалась к дядюшке.

— Скажу тебе по секрету, дядюшка Тим, я бы ужасно перепугалась, если бы увидела привидение. А ты? Но давай лучше вернемся к твоей фее. Ты рассказал про нее миссис Лам?

— Ни словом не обмолвился, хотя спроси меня: почему? — я не мог бы ответить. Мальчики часто так поступают, да и девочки, я думаю, тоже: сам с наперсток, а язык за зубами держать умеет.

— Мне кажется, что тебе я бы рассказала. Ну а потом что было?

— Прошло целых два дня, прежде чем я решился снова пойти на поле, хотя думал о нем непрестанно. Птицы теперь представлялись мне еще более таинственными, вольными и прекрасными. Я даже отпустил на свободу двух — коноплянку и зяблика, которых держал в деревянных клетках, и на какое-то время выкинул из головы силки и ловушки. Я слонялся, не находя себе места; и порой мне казалось, что все это мне просто привиделось.

На третий вечер я так устыдился своей трусости, что решил опять пойти на то же место и понаблюдать. На этот раз я направился через лиственничную рощу, всю в свежей зелени, в дальний конец поля. Именно здесь, как мне тогда показалось, скрылась фея. В чаще токовали фазаны и птички распевали свои последние вечерние песенки. Я забрался в кусты бузины и, устроившись поудобнее, вытащил из кармана складную подзорную трубу — подарок отца. С её помощью я надеялся разглядеть, что творится вокруг старого Джо. В подзорную трубу можно было наблюдать все словно на расстоянии вытянутой руки, но, приставив её к глазам, я с огорчением убедился, что одно стекло разбито.

В тот вечер я занял свой пост позже, чем в прошлый раз: солнце уже село, хотя небо продолжало полыхать. Я сидел и сидел, пока у меня не затекли ноги, а в глазах не потемнело от усталости.

И вдруг, Летиция, я почувствовал, что фея снова здесь и, более того, знает, что за ней следят. И хотя до этого я ничего не замечал, теперь я понял, что она уже успела выбраться из своего убежища и открыто, в упор смотрит на меня через поле, где уже зеленели ростки пшеницы. Я затаил дыхание и пытался изо всех сил унять дрожь.

Секунду или две она как будто колебалась, потом повернулась, как и тогда, и двинулась прочь, на сей раз держа путь к старому боярышнику, где я впервые её выследил. Я был разочарован и раздосадован: в каком мальчишке не живет первобытный охотничий инстинкт? Было ясно, что она задумала меня перехитрить. Так бывало, когда я охотился на птиц: как я ни восхищался ими, я впадал в ярость и грозил им кулаком, если желанная добыча склевывала приманку, но не попадалась в ловушку. Так было и сейчас.

К тому времени ноги мои совсем задеревенели и сильно ныли. Кроме того, было уже слишком поздно, чтобы пытаться перехватить её в поле. «Погоди, поглядим, кто кого перехитрит», — подумал я про себя. Я сложил подзорную трубу, отряхнул сухие листья с одежды и, постояв немного, чтобы дать ногам отойти, отправился домой в весьма мрачном расположении духа.

Ночь была тихая и теплая, несмотря на то что стоял только конец апреля. Пока я раздевался перед сном, медленно взошла полная луна. Свет от свечи не мешал лунным лучам пробиваться сквозь жалюзи в спальне. Я задул свечу, поднял жалюзи и выглянул в окно: земля вокруг была завороженно-неподвижна, словно змея, только что сбросившая кожу. Казалось, что луна одновременно со светом изливает покой и тишину. И хотя я отлично знал, что нахожусь в доме доброй миссис Лам, надежном старом доме из дерева и камня, у меня все равно было чувство, что еще ни одно живое существо не испытывало того, что испытывал я, глядя в окно. Но мало этого, Летиция. Это было то же чувство, что охватило меня, когда я в первый раз увидел старого Джо. И точно так же, как фея знала о том, что я выслеживаю её в поле, я был уверен, что сейчас она прячется где-то неподалеку от дома и сама следит за моим окном.

— Я знаю, у меня тоже так бывает, дядюшка Тим, — сказала Летиция. — Прямо чудо: я тебя так хорошо понимаю! Как будто в воздухе кто-то или что-то есть, какие-то существа, и ты чувствуешь, что они говорят, И что же ты? Вышел из дому?

— По правде говоря, нет. Не вышел. Не осмелился, хотя и не потому, что боялся. Совсем не поэтому. Я стоял не отрывая взгляда от окна, пока не запела какая-то птичка, откуда-то из пустой и теплой темноты, куда не проникал лунный свет. Это мог быть и соловей — недалеко от дома был ничей лесок или рощица, где летом находили приют соловьи. Правда, для соловьев было рановато. И песня, которую я услышал, хотя и не уступала соловьиной по красоте и мелодичности, еще меньше напоминала птичье пение, чем голос соловья. Пока я слушал её, меня охватила какая-то непонятная не то радость, не то печаль. Я улегся в постель, но у меня в ушах еще долго звучали отголоски этой песни, пока в конце концов я не заснул.

Как ты думаешь, может быть, фея обращалась ко мне, умоляя перестать её преследовать? Я так этого и не знаю. Но по своей дурости я продолжал охотиться за нею, как охотился за птицами. Все дело в том, Летиция, что я был слишком глуп и мне было невдомек, что мое присутствие на поле было для нее нежелательно. Представь себе, если бы мы пригласили в гости каких-нибудь знакомых, любителей плотно поесть, — и вдруг среди них явилась бы она.

— Ой, дядюшка Тим, если бы она только пришла! Мы больше никого бы не приглашали целых сто лет. Нет разве?

— Конечно, — сказал мистер Болсовер. — Но что толку мечтать об этом? Она бы не пришла. Феи не ходят в гости к людям. Это мы можем хотеть и даже жаждать их увидеть, но я не думаю, Летиция, что они так уж жаждут увидеть нас. И уж, разумеется, ей совсем не хотелось, чтобы какой-то невежественный мальчишка, ставящий ловушки на птиц, вечно шпионил за ней в поле. Старый Джо был не только её кровлей и домом; он заменял ей любое общество и хранил её одиночество.

Тем не менее, дорогая, мне все-таки удалось увидеть её лицом к лицу. И вот как это произошло. Наступил последний день моего пребывания у миссис Лам. Назавтра я должен был ехать домой. Мои последние два-три похода в поле были совершенно бесплодны. Я теперь мог определить с одного взгляда на старого Джо, там она или нет. Как ты, например, можешь с одного взгляда определить, здесь ли я. Я не говорю только про тело, кости, глаза, нос, башмаки и все такое прочее. Я имею в виду свое главное, истинное я. Понимаешь?

— Да, да, — сказала Летиция.

— Так вот, у старого Джо фея больше не появлялась. В этот последний вечер на душе у меня было так тяжело, как только может быть у маленького мальчика. Кроме того, все тело у меня болело и ныло, так как я по глупости долго лежал на земле под кустами после дождя. По ночам я часами не мог уснуть. Я решил, что фея навсегда покинула поле. Я считал, что все мои поиски и уловки, надежды и ожидания растрачены впустую. Я злился на старого Джо, как будто он был виноват. Вот до чего доводят тщеславие и глупость.

Кроме того, миссис Лам обнаружила, что я тайком пробираюсь домой поздним вечером, когда она ужинает. И хотя она меня никогда не бранила, по её лицу легко было узнать, когда она бывала чем-нибудь недовольна. К тому же она могла добродушно улыбаться и сиять всем своим румяным лицом, но при этом отчитать по первое число.

— У нас в школе есть одна учительница, мисс Дженнингс, — сказала Летиция. — Она очень похожа на миссис Лам, правда, пока она еще не такая толстая. А что было дальше, дядюшка Тим? Как ты её увидел?

— Как я уже сказал, — лицом к лицу. Я шел через рощицу в том же дальнем конце поля, где смыкались два ряда живой изгороди. И вдруг я весь похолодел — и я совершенно убежден, что даже шапка поднялась у меня на голове, потому что волосы под ней встали дыбом. Я не могу тебе сказать, во что она была одета. Но когда я пытаюсь вспомнить все, что было в тот вечер, мне кажется, что она была укутана с головы до ног во что-то дымчатое и прозрачное, как луна в полнолуние или как голубые колокольчики в лесу, когда смотришь на них немножко издали. Ты мне не поверишь, но я очень отчетливо разглядел её лицо, так как долго смотрел ей в глаза. Они тоже были голубые, как голубое пламя в камине, если там горит дерево, особенно старое корабельное дерево, в котором есть примесь соли или меди. Лицо её было полузакрыто прядями волос, ниспадавшими на хрупкие плечи. Я забыл обо всем на свете. Я был совершенно один, маленький, уродливый, нелепый человеческий звереныш, смотрящий, как во сне, в эти странные, неземные глаза. Мы оба не шевелились: в её лице я не прочел и намека на то, что она меня знает, признаёт, осуждает или боится. Но по мере того как я смотрел в её глаза, — не знаю, как тебе это описать, — я ощутил еле уловимую перемену в её взгляде. Представь себе, что ты смотришь летним вечером на море из высокого окна или с края скалы, и вдруг из синевы вспорхнут — и снова исчезнут в ней — морские птицы. Мы, ничтожные смертные, умеем улыбаться одними глазами. Но у нее была какая-то особая улыбка, которая предназначалась только мне. Наверно, ангелы с небес так улыбались Иакову [132], который спал, положив голову на камень. Да и они, наверно, не часто так улыбаются.