Джон Стейнбек – В битве с исходом сомнительным (страница 30)

– Мак, – устало проговорил Бертон. – Ты для меня загадка – беседуя, можешь имитировать любую речь. С Лондоном и Дейкиным ты говоришь как они. Ты настоящий актер.

– Нет, – возразил Мак. – Никакой я не актер. Просто речь создает определенную атмосферу. Я умею улавливать эту атмосферу и, когда говорю, поддерживаю ее совершенно естественным образом. Я не делаю никаких усилий. Это выходит само собой. Знаешь, док, люди с подозрением относятся к тем, кто говорит по-другому, не так, как они. Можно даже жестоко обидеть человека, употребив в разговоре с ним слово, которое ему не знакомо. Возможно, он даже промолчит и ничего не скажет, но вас возненавидит. К тебе, док, это не относится. Ты, видать, совсем из другого теста. Тебе бы так не доверяли люди, не будь ты другим.

Они вступили под древесные своды, где листва и ветки темнели на фоне неба. Еле слышное жужжание лагеря совсем затихло. Над их головами резко крикнула сова, и мужчины испуганно вздрогнули.

– Это сова, Джим, – объяснил Мак. – За мышами охотится. – Он повернулся к Бертону: – Джиму раньше редко доводилось бывать за городом. Здесь многое ему внове. Давайте присядем.

Мак с доктором опустились на землю и, сев, прислонились к стволу старой яблони. Джим сел напротив, листья над ними не колыхались, повиснув в недвижном воздухе.

Мак заговорил вполголоса, потому что ночь, казалось, слушает их.

– Ты тоже для меня загадка, док.

– Я? Загадка?

– Да, ты. Ты не в партии, однако постоянно работаешь с нами, выполняя все бесплатно. Я не знаю, веришь ли ты в наше дело или не веришь, ты никогда не говоришь об этом, просто делаешь, и все. Но я знаю тебя давно и не уверен, что ты веришь в то, чем мы занимаемся.

– Нелегко ответить на этот вопрос. Но могу поделиться кое-какими соображениями, хотя, боюсь, тебе не понравится то, что я скажу. Даже уверен, что не понравится.

– Но все-таки выскажи эти соображения.

– Что ж, ты говоришь, я не верю в наше дело. Это все равно что не верить, например, в луну. Коммуны и раньше создавались, и в дальнейшем будут создаваться. Но вы все думаете, что главное – это создать. Создал, и дело сделано. Но все течет, и это процесс бесконечный, Мак. Если завтра и удастся воплотить идею в жизнь, она тут же начнет видоизменяться. Организуй коммуну, и поток изменений продолжится.

– Стало быть, ты думаешь, что дело наше гиблое, бесполезное и даже дурное?

Бертон вздохнул.

– Видишь ли, нам суждено вновь и вновь таскать и громоздить камни на этой древней горе. Вот почему я не часто пускаюсь в откровения. Послушай, Мак, мое восприятие, возможно, не без недостатков, но другого мне не дано. Я желаю видеть и воспринимать картину целиком, так четко, как умею. Мне не нужны шоры добра и зла, оценки «хороший» или «дурной» сужают поле зрения. Если я приложу понятие «хороший» к той или иной вещи, то потеряю свободу судить о ней, ибо в ней может содержаться и дурное. Неужели тебе неясно? Я желаю рассматривать вещи всесторонне.

– Ну а как быть с социальной несправедливостью, с распределением прибыли? – запальчиво прервал его Мак. – Ты должен признать, что все это вещи дурные!

Доктор Бертон запрокинул голову, глядя на небо.

– Мак, – сказал он. – Вспомни о несправедливости физиологической, несправедливости столбняка, несправедливости сифилиса, о гангстерском коварстве амебной дизентерии – вот это мое поле деятельности.

– От социальной несправедливости мир излечат революция и коммунизм.

– Да, в то время как дезинфекция и профилактика предотвратят другие виды несправедливости.

– Ведь это совсем разные вещи: одно исходит от людей, другое – от микробов.

– Не вижу особой разницы, Мак.

– Но, черт возьми, док… Столбняк может случиться где угодно, сифилис и на Парк-авеню есть. Зачем ты водишься с нами, если ты не за нас?

– Я хочу видеть, – сказал Бертон. – Если порезать палец и в руку проникнет стрептококк, палец опухнет и будет болеть. Опухоль означает, что организм начал борьбу. Боль – это сигнал к началу. Неизвестно, кто выйдет победителем, но рана – это первое поле битвы. Если первую битву клетки твои проиграют, стрептококки пойдут в наступление, и борьба перекинется на всю руку. Эти мелкие забастовки, Мак, подобны инфекции. В души людей попадает нечто; поднимается температура, опухают и твердеют железки. Я хочу видеть, и потому осматриваю средоточие инфекции – самую рану.

– Ты считаешь забастовку раной?

– Да. Люди, собранные в коллектив, в группу, всегда подвержены инфекции. Эта инфекция кажется мне опасной. Я хочу видеть. Хочу наблюдать за людьми в группе, ибо они видятся мне новой породой людей, не такой, к какой принадлежит отдельная человеческая особь. Человек в коллективе не похож на самого себя, он становится клеточкой организма, похожего на него отдельного не больше, чем клетки, из которых состоит твое тело, похожи на тебя. Я хочу наблюдать за группой, понять, что она собой представляет. Говорят, «толпа безумна, неизвестно, чего можно от нее ждать». Господи, почему люди не относятся к толпе как к отдельному человеку, а не как к толпе? Толпа почти всегда действует разумно – согласно законам своего разума.

– И какое же отношение к нашему делу это имеет?

– Возможно, вот как все обстоит, Мак. Когда коллективный, общественный человек, человек группы, хочет начать действовать, он выдвигает лозунг, обозначая цель: «Господь велит нам освободить Святую Землю от иноверцев», или: «Мы боремся за то, чтобы в мире беспрепятственно установилась демократия», или он возглашает: «Мы искореним социальную несправедливость, построив коммунизм». Но группе, обществу нет дела до Святой Земли, до демократии или коммунизма. Возможно, обществу, группе просто нужно движение, нужна борьба, а все эти лозунги используются лишь для того, чтоб воодушевить отдельного, частного человека. Я не утверждаю, что это так, я говорю: «Возможно».

– Нет, наше дело – оно другое! – воскликнул Мак.

– Может быть, ты прав, но мне это представляется вот так.

– Твоя беда, док, – сказал Мак, – состоит в том, что для коммуниста тебя, черт возьми, слишком уж влево заносит. Ты все о коллективе и коллективе рассуждаешь, а как ты объяснишь таких, как мы, людей, которые направляют события и определяют движение? Получается, что твой человек группы, коллективный человек, тут ни при чем.

– Ты, видимо, воплощаешь в себе как следствие, так и причину, Мак. Наверно, ты являешься особым видом коллективного человека, клеточкой, наделенной особыми функциями, как клетка глазной ткани. Ты черпаешь силу в людях коллектива и вместе с тем направляешь их. Так и глаз. Он получает сигналы из мозга, одновременно давая мозгу сигналы.

– Все это далеко от практики, – брезгливо заметил Мак. – Какая связь между такого рода рассуждениями и толпами голодных, закрытием предприятий, безработицей?

– Может быть, и достаточно прямая связь. Еще не так давно люди не усматривали связи между столбняком и мышечным параличом. Существуют первобытные племена, которым невдомек, что дети получаются в результате полового акта. Да, может оказаться весьма полезно получше изучить коллективного человека, его природу, цели и желания. Они отличны от наших. Мы получаем удовольствие, расчесывая там, где чешется, а ведь расчесыванием мы убиваем множество клеток. Возможно, коллективному человеку тоже доставляет удовольствие гибель людей на войне. Я лишь желаю видеть, насколько это возможно, Мак, используя все способы, какими владею.

Мак встал и отряхнул штаны сзади.

– Будешь видеть чертовски много, ничего не сделаешь.

Бертон, тоже встав, тихонько рассмеялся.

– Может быть, в один прекрасный день… Ладно, ладно, хватит, уж слишком я разговорился. Но мысль проясняется, когда говоришь, даже если тебя и не слушают.

Они пустились в обратный путь по хрустким комьям земли к спящему лагерю.

– Нам недосуг смотреть, док, – сказал Мак. – Утром нам предстоит сразиться с шайкой скэбов.

– Deus vult[8], – сказал Бертон. – Видели вы пойнтеров Андерсона? Красивейшие собаки. Для меня смотреть на них – одно наслаждение, чувство почти сексуальное.

В палатке Дейкина все еще горел свет. Лагерь спал, лишь кое-где тлели угли одиноких костров. По обочине дороги протянулся ряд молчаливых машин, а на самой дороге вспыхивали и гасли огоньки папиросок помощников шерифа.

– Слыхал, Джим? Можешь сам убедиться в том, что такое Бертон. Имеются две отличные собаки, замечательные, охотничьи, но для дока это не собаки, это лишь чувства, а для меня – это собаки. В палатках спят парни, это мужчины со своими стремлениями, люди из плоти и крови, но для дока это не мужчины, а некий коллектив, огромный великан, колосс. Не будь он доктором, его бы здесь не было. Мы нуждаемся в его искусстве, но сознание его вносит сумятицу и превращает все в какую-то кашу.

Бертон виновато засмеялся.

– Не знаю, зачем я все говорю и говорю. Вы практичные люди и всегда направляете практичных людей из плоти и крови. И раз за разом что-то происходит не так. Люди проявляют непокорность, действуют вопреки здравому смыслу, а вы, практичные, либо отрицаете очевидное, либо отказываетесь думать об этом. А когда кто-то задается вопросом, что именно отличает человека из плоти и крови от вашего представления о нем, что делает его чем-то бо́льшим, чем ваши узкие правила, вы поднимаете крик: «Мечтатель! Мистик! Метафизик!» Не знаю, зачем я говорю это все практичному человеку. На протяжении истории к самой большой путанице и самому большому разочарованию людей из плоти и крови приводили их практичные лидеры.