Джон Стейнбек – Неведомому Богу. В битве с исходом сомнительным (страница 26)

– Да, милый. Еще не выспалась, но хочу поговорить с тобой, прежде чем снова задремлю. Боюсь, потом забуду, что хотела сказать. Постарайся запомнить за меня.

В комнате быстро темнело. Джозеф поднес ладонь жены к губам, и она легко погладила пальцами его щеку.

– Что же именно, Элизабет?

– Понимаешь, пока ты был в городе, я съездила наверх, в сосновую рощу, и нашла там уединенную поляну с огромным зеленым камнем в центре.

В изумлении Джозеф подался вперед.

– Зачем ты туда поехала? – спросил он требовательно.

– Не знаю. Очень захотелось. Сначала зеленый камень напугал меня, а потом несколько раз приснился мне. Знаешь, когда окрепну, надо будет снова туда съездить и еще раз взглянуть на камень. Теперь уже он не покажется таким страшным и не станет являться во сне. Запомнишь, милый? Осторожнее, ты слишком сильно сжимаешь мои пальцы.

– Я знаю ту поляну, о которой ты говоришь. Странное место.

– Не забудешь отвезти меня туда?

– Нет, – ответил Джозеф после долгого молчания. – Не забуду. Но прежде подумаю, следует ли тебе туда ехать.

– Тогда посиди немного, я сейчас снова усну, – попросила Элизабет.

Глава 19

Лето устало тянулось, и даже когда настали осенние месяцы, жара не отступила. С религиозного собрания в Пасифик-Гроув Бертон вернулся в приподнятом настроении. С энтузиазмом описал восхитительный полуостров с голубой бухтой и рассказал об удивительных проповедях, которые ему удалось услышать.

– Когда-нибудь поеду туда, построю маленький дом и поселюсь навсегда, – признался он Джозефу. – Там многие остаются. Со временем появится замечательный город.

Младенец Бертону понравился.

– Наша порода, только немного измененная, – признал он и, обращаясь к Элизабет, хвастливо пояснил: – Уэйны – сильное племя; семейные черты неизменно проявляются из поколения в поколение. Вот уже почти двести лет у мальчиков такие глаза.

– Но цвет такой же, как у меня, – возразила Элизабет. – К тому же со временем глаза меняются.

– Дело не в цвете, а в выражении, – возразил, в свою очередь, Бертон. – Уэйны смотрят по-особому, по-своему. Когда собираетесь крестить?

– О, даже не знаю. Может быть, съездим в Сан-Луис-Обиспо, да и домой, в Монтерей, очень хочется попасть.

Дневная жара рано выползала из-за гор и сгоняла с навозной кучи мирно беседовавшую компанию кур. В одиннадцать солнце уже жестоко палило, но до одиннадцати Джозеф и Элизабет часто выносили из дома стулья и сидели в тени раскидистого дуба. Элизабет кормила ребенка, потому что Джозеф любил смотреть, как малыш сосет грудь.

– Сын растет не так быстро, как я думал, – пожаловался он однажды.

– Ты слишком привык к животным, – напомнила Элизабет. – Те растут намного быстрее, но и живут не очень долго.

Джозеф молча посмотрел на жену.

«Какой она стала мудрой, – подумал он с удивлением. – Успела многое узнать и понять».

– Чувствуешь, что изменилась с тех пор, как приехала в Нуэстра-Сеньора преподавать в школе? – спросил он.

Элизабет рассмеялась.

– Как по-твоему, внешне я изменилась?

– Да, конечно.

– Тогда, наверное, и внутренне тоже. – Она переменила грудь, переложила ребенка на другое колено, и мальчик жадно, словно форель наживку, схватил сосок. – Наверное, разделилась пополам, – продолжила Элизабет. – Еще по-настоящему об этом не думала. Привыкла рассуждать так, как рассуждают в книгах. А теперь перестала. Вообще не думаю и просто делаю то, что приходит в голову. Как мы его назовем, Джозеф?

– Думаю, Джоном, – уверенно ответил отец. – В нашей семье всегда были Джозеф и Джон. Джон непременно оказывался сыном Джозефа, а Джозеф – сыном Джона. Да, таков порядок.

Элизабет кивнула и посмотрела вдаль.

– Хорошее имя. Никогда не доставит неприятностей и не смутит. В нем даже нет особого смысла. На свете так много Джонов – разных, и хороших, и плохих. – Закончив кормить, она застегнула платье и подняла младенца, чтобы вышел воздух. – Ты заметил, Джозеф, что Джоны всегда или хорошие, или плохие? Никогда не бывают никакими. Если это имя достается кому-то нейтральному, он от него отказывается и становится Джеком. – Она снова повернула сына и заглянула ему в лицо, а малыш прищурился, как поросенок. – Тебя зовут Джон, слышишь? – обратилась к нему шутливо. – Понимаешь? Надеюсь, никогда не станешь Джеком. Лучше будь очень плохим Джоном, чем Джеком.

Джозеф лукаво улыбнулся.

– Он еще ни разу не сидел на дереве, дорогая. Может быть, уже пора?

– Ну вот, снова твое дерево! – отмахнулась Элизабет. – Веришь, что мир вращается по его приказу.

Джозеф откинулся на спинку стула и посмотрел вверх, на крепкие ровные ветки.

– Теперь я хорошо его знаю, – проговорил он нежно. – Знаю так подробно и глубоко, что могу взглянуть на листья и определить, каким выдастся день. Смастерю в развилке ветвей сиденье для мальчика. А когда немного подрастет, вырежу в коре ступеньки и научу самостоятельно подниматься.

– Но ведь Джон может упасть и пораниться!

– Только не с этого дерева. Оно никогда не позволит ему упасть.

Элизабет посмотрела серьезно.

– По-прежнему играешь в игру, которая вовсе не игра?

– Да, – подтвердил Джозеф, – по-прежнему играю. Дай мне сына, положу его на ветки.

Листья уже утратили блеск и покрылись слоем летней пыли. Кора стала сухой и серой.

– Осторожнее, Джозеф, ребенок может упасть! – встревожилась Элизабет. – Не забывай, что он даже не умеет сидеть.

По двору, возвращаясь с огорода, прошел Бертон и остановился, вытирая со лба пот.

– Дыни созрели, и еноты уже тут как тут. Надо бы расставить ловушки.

Джозеф склонился к Элизабет и вытянул руки.

– Он может упасть! – повторила она.

– Буду крепко держать, ни за что не уроню.

– Что вы собираетесь делать? – удивился Бертон.

– Джозеф хочет усадить ребенка на дерево, – пояснила Элизабет.

Лицо старшего брата мгновенно окаменело; глаза помрачнели.

– Не делай этого, Джозеф, – резко проговорил он. – Нельзя.

– Я не позволю ему упасть, буду крепко держать.

На лбу у Бертона выступили крупные капли пота. Он посмотрел с ужасом и мольбой, подошел и предостерегающе положил на плечо брата тяжелую ладонь.

– Пожалуйста, не надо, – попросил он почти жалобно.

– Говорю же, что не уроню!

– Дело не в этом. Ты и сам знаешь, что я имею в виду. Поклянись, что никогда так не поступишь.

Джозеф в раздражении обернулся:

– Не собираюсь ни в чем клясться! С какой стати? Не вижу в дереве ничего плохого!

Бертон заговорил спокойно:

– Джозеф, еще ни разу ты не слышал от меня мольбы. В нашей семье не принято умолять. Но сейчас умоляю: прекрати. И если я опускаюсь до унижения, ты должен понять, что это серьезно.

В его глазах блеснули слезы.

Лицо Джозефа смягчилось.

– Если так беспокоишься, я не стану этого делать.