Джон Соул – Проклятие памяти (страница 40)

— Марти хорошо знала полгорода — так же, как и мы все. И потом — в своем доме она всегда чувствовала себя в безопасности… хотя один Бог знает почему. — Она окинула взглядом гостиную дома Лонсдейлов и поежилась. — Простите, но в этих бывших гасиендах мне тоже как-то не по себе.

— Кэрол!

— Милый, мы с Эллен достаточно давно знаем друг друга, а потому мне нет нужды лгать ей. А по поводу этого дома я ей сказала с самого начала — если в первые шесть месяцев она не приведет его в относительно пристойный вид, в гости к ней я точно ходить перестану. Ты посмотри, на что он сейчас похож — не то монастырь, не то замок с привидениями. Мне все время кажется, что по ночам здесь должны раздаваться стоны. И эти окна с чугунными решетками… как в тюрьме! — Из Кэрол словно выпустили пар — съежившись в кресле, она внезапно замолчала, затем, после долгой паузы, слабо улыбнулась Эллен. — Ну вот, я и сказала тебе то, что думала.

— И кое в чем ты права, — согласилась Эллен. — Собственно, почти во всем — кроме одного обстоятельства: я-то как раз люблю всю эту старину. Но, откровенно говоря, не понимаю, какое все это может иметь отношение к Марти.

— Ну, она же все время твердила, что в этой старой крепости чувствует себя в безопасности — а видишь, что с ней случилось.

— Но, дорогая, — запротестовал Джим, — убийство может произойти где угодно. Совершенно неважно при этом, старый или новый дом и как он выглядит…

Кэрол вздохнула.

— Да я понимаю. И понимаю, что все действительно выглядит так, будто это дело рук Алана. Но — не верю. И думаю, что на самом деле все было иначе.

Неожиданно в большой арке, отделявшей гостиную от холла первого этажа, показалась фигурка Лайзы. Разговор разом стих, все четверо повернулись к девушке.

— Вы… все еще говорите про миссис Льюис? — спросила Лайза неуверенно. Кэрол, поколебавшись, кивнула. — Можно… ничего, если я сяду здесь и просто послушаю?

— Я думала, вы с Алексом наверху слушаете музыку…

— Нет, мне, не хочется, — неожиданная резкость тона Лайзы заставила всех взрослых обменяться недоуменными взглядами. Возникшую паузу нарушила Эллен.

— Лайза, может быть… что-то случилось? Может быть, вы с Алексом из-за чего-то поссорились? — Лайза некоторое время молчала, затем отрицательно тряхнула головой, но Эллен поняла — девушка что-то скрывает. — Ну, скажи, пожалуйста. Тебе же самой станет легче. Вы все-таки поссорились?

— С Алексом? — внезапно вскинула голову Лайза. — Да ведь с ним же нельзя поссориться! Ему ни до чего нет дела, из-за чего же ссориться с ним! — Уже не пытаясь сдержаться, она заплакала. — Ой, простите… Мне не нужно было говорить это, но…

— Но это правда, — мягко произнес Марш. Встав, он подошел к Лайзе и обнял ее за плечи. — Все верно, Лайза. Мы все знаем, каким стал Алекс после аварии, и тоже тяжело переносим это… А теперь рассказывай.

Съежившись на краешке кресла, Лайза вытирала глаза отцовским платком.

— Мы действительно сначала слушали музыку, ко я хотела поговорить о миссис Льюис, а Алекс… он не хотел. То есть он говорил, но такие ужасные вещи… понимаете, как будто ему все равно, что случилось с ней и кто сделал это… Ему… ему даже все равно, что ее больше нет. — Она взглянула на Кэрол. — Мама… он сказал, что никогда и не знал ее… то есть миссис Льюис… а если бы даже знал, это ничего бы не значило. Мол, все когда-нибудь умрут, и нечего делать из этого… — она недоговорила и снова начала тихо всхлипывать, уткнувшись лицом в платок.

В комнате воцарилось долгое молчание. Встав, Кэрол подошла и села рядом с дочерью. Марш пристально посмотрел на жену.

— Но… но это же ничего… — начала было Эллен, но Марш оборвал ее.

— Как бы то ни было — говорить подобное он не имеет права! Он достаточно умен, чтобы сознавать — иногда лучше промолчать, хотя бы в данном случае… — Повернувшись, он направился к лестнице, ведущей наверх.

— Оставь его в покое, Марш! — крикнула Эллен вдогонку мужу, но тот уже поднялся на верхнюю площадку лестницы. Эллен, с дрожащими губами, повернулась к Лайзе.

— Но ведь правда, Лайза, — тихо произнесла она, — это… это же еще ничего не значит?

В комнату Алекса Марш вошел без стука, стиснув зубы от гнева и тяжело дыша. Алекс лежал на кровати, держа в руках книгу, из динамиков проигрывателя доносились звуки негромкой музыки. Увидев отца, Алекс отложил книгу и убавил звук.

— Гости уже ушли, да?

— Еще нет, — с нажимом произнес Марш. — Из-за тебя, между прочим. Какого дьявола ты тут наговорил? — Но прежде чем Алекс успел ответить, Марш продолжал гневным голосом: — Ничего, не трудись. Лайза и так уже нам все рассказала. Я же хочу знать только одно — почему ты это сказал. Лайза сейчас внизу, плачет, и не могу сказать, чтобы мне это казалось странным.

— Плачет? Из-за чего?

Марш всматривался в лишенное всякого выражения лицо сына. Неужели он действительно не понимает — из-за чего? И понял — да, это возможно, Алекс действительно не сознает, какое действие могут оказать на нормального человека его слова.

— Из-за того, что ты тут наговорил ей, — повторил он. — О миссис Льюис и о том, что она умерла.

Алекс пожал плечами.

— Я никогда не знал эту миссис Льюис. Лайза хотела поговорить о ней, но я не мог — я же ее никогда не видел.

— Дело не в этом, Алекс, — Марш не узнавал собственного голоса. — Ты еще сказал, что все умрут — и неважно, мол, когда и как, и…

— Но это же правда? — вскинул на отца глаза Алекс. — Все действительно когда-нибудь умрут. И если так, то к чему делать из этого проблему?

— Алекс, миссис Льюис убили.

Алекс кивнул.

— Но ведь из-за этого она не оживет, верно?

Марш глубоко вдохнул — и заговорил, медленно подбирая слова и глядя в упор на сына:

— Алекс, есть вещи, которые тебе придется понять… или просто принять на веру, если они сейчас для тебя ничего не значат. Я говорю о чувствах… о чувствах и об эмоциях.

— Про эмоции я знаю, — откликнулся Алекс. — Только я никогда их не испытывал.

— Вот именно. Но другие люди, понимаешь ли, испытывают их. И ты, когда выздоровеешь, тоже начнешь испытывать. Но даже сейчас тебе нужно быть осторожнее, потому что своими словами ты можешь случайно обидеть людей, которые окружают тебя.

— Даже если я сказал им правду?

— Даже если ты сказал им правду, — подтвердил Марш. — Ты должен запомнить — как бы ты ни был умен, всей правды ты все равно не знаешь. Например, ты не знаешь, что боль может испытывать не только тело, но и чувства людей. Вот почему ты обидел Лайзу. Ей… ее чувствам стало больно от того, что ты сказал. Она очень любит тебя, а из-за твоих слов ей показалось, что тебе совсем нет дела даже до нее…

Алекс молчал. Наблюдая за ним, Марш не мог понять, думает ли он сейчас над его словами. И в этот момент Алекс заговорил:

— Понимаешь, папа… я действительно не думаю, что мне, как ты сказал, до чего-то есть дело. По крайней мере, у меня это не так, как у других людей. Наверное, это и мешает мне выздороветь. И, наверное, поэтому доктор Торрес считает, что выздороветь полностью я не смогу никогда. Потому что у меня нет, как у других людей, этих самых эмоций и чувств, и, наверное, никогда не будет.

Бесстрастность тона только усилила отчаяние, сквозившее в словах сына. Внезапно Маршу захотелось взять его на руки, как он это делал, когда Алекс был еще малышом. Но сейчас это не заставит Алекса чувствовать себя увереннее и не избавит его от одиночества. Потому что Алекс не испытывал неуверенности и не чувствовал себя одиноким. Он вообще ничего не чувствовал.

Совсем ничего. И он, Марш, ничего с этим не мог поделать.

— Да, Алекс, ты прав, — сказал он тихо и, протянув руку, слегка сжал плечо сына. — Как бы я хотел, сынок, хоть чем-то помочь тебе. Чтобы ты стал таким, как прежде. Но я не в силах.

— Ничего, папа, — ответил Алекс. — Это не больно, и я все равно не помню, каким я был.

Марш безуспешно пытался проглотить застрявший в горле комок.

— Ничего, сынок, — наконец выдавил он. — Я знаю, что тебе приходится трудно, и знаю, как ты стараешься. И мы — все вместе — преодолеем все. Это я тебе обещаю. Так или иначе — но мы победим. — Марш поспешно вышел из комнаты. Он не хотел, чтобы Алекс заметил выступившие слезы.

Десять, минут спустя, собравшись с силами и взяв себя в руки, Марш спустился вниз и подошел к Лайзе.

— Он просит прощения, говорит, что вовсе не хотел обидеть тебя.

Но через четверть часа, когда Кокрэны ушли, он устало подумал — вряд ли кто-нибудь ему поверил… Сам он теперь верил только себе.

Проснувшись, Алекс с минуту не мог понять, где находится. Наконец он узнал стены своей комнаты — и в ту же минуту в мозгу с ужасающей четкостью предстал только что увиденный сон.

Он помнил его до мельчайших подробностей и готов был поклясться, что сам являлся участником сна, но в то же время понимал — это лишь сон.

Он был в доме, очень похожем на их собственный, с белыми оштукатуренными стенами и полом, выложенным плиткой. Он стоял в кухне и разговаривал с женщиной — и хотя раньше он никогда не видел ее, сразу понял: это Марта Льюис.

А потом снаружи послышался какой-то звук, и миссис Льюис пошла к двери черного хода, заговорила там с кем-то, затем открыла эту дверь и впустила его.

Сначала Алексу показалось, что в дверь черного хода вошел он сам — но тут же он понял, что, хотя вошедший юноша и был очень похож на него, кожа его была темнее, а глаза — такими же черными, как его волосы. В черных глазах горел гнев — хотя их обладатель старался и не показывать этого.