Джон Соул – Проклятие памяти (страница 16)

— А… полное выздоровление, доктор?

— Именно — полное выздоровление, — кивнул Торрес. — Но в данном случае полного выздоровления, увы, не предвидится. Повреждения коры мозга слишком обширны. Как бы успешно ни прошла операция, полное выздоровление вне обсуждений. Однако есть вероятность — именно вероятность, подчеркиваю — восстановления многих утраченных функций мозга. Пациент, возможно, будет ходить, говорить, думать, слышать и чувствовать. Или — любая комбинация из перечисленных функций.

— То есть вы, как я понял, согласны провести эту операцию?

Торрес пожал плечами.

— Я, знаете ли, не люблю авантюр. Потому как чувствителен к неудачам.

Марш снова почувствовал, как к горлу подступает горячий ком.

— К неудачам? — выдохнул он, вплотную подойдя к Торресу. — Речь идет о моем сыне, доктор. Без вашей помощи он умрет. Так что дело тут не в неудаче или успехе. Простите за банальность — жизнь или смерть.

— Я не говорил, что отказываюсь, — голос Торреса звучал так же невозмутимо, словно он не заметил состояния собеседника. — И при определенных условиях возьмусь за это.

Вздох облегчения, вырвавшийся у Марша, словно отбросил его назад; он обессиленно привалился к спинке кресла и закрыл глаза.

— Любые, — едва слышно произнес он. — Любые условия…

Мэллори неожиданно резко повернулся к хозяину кабинета.

— Какие именно условия вы имеете в виду, доктор?

— Самые элементарные. Во-первых — мне будет предоставлен полный контроль над ходом операции и последующих процедур в течение того срока, который я сочту необходимым… а во-вторых, я не несу никакой ответственности за возможные последствия как во время операции, так и реабилитационного периода. — Марш хотел было возразить, но Торрес продолжал, не дав ему опомниться: — Под реабилитационным периодом я имею в виду срок, который пройдет с окончания операции до того момента, когда я — и только я — признаю пациента готовым к выписке. — Выдвинув ящик стола, он извлек оттуда голубоватый бланк. — Вот договор, который должны подписать родители мальчика, то есть вы и мать. Можете прочесть, если хотите; по моему мнению, вы даже должны это сделать, но предупреждаю, менять в нем я ничего не стану. Либо вы подписываете, либо нет. Если вы и ваша супруга согласны — прошу немедленно привезти вашего сына сюда. Чем больше проходит времени, тем больше риск. Как вы, вероятно, знаете, пациенты в таком состоянии быстро теряют силы. — Торрес поднялся со стула, давая понять, что беседа окончена. — Прошу простить меня за то, что отнял у вас столько времени.

Мэллори встал почти одновременно с Торресом.

— Но предположим, что супруги Лонсдейл согласны, — когда вы думаете назначить операцию и сколько времени она займет?

— Операция будет завтра, — голос Торреса звучал без всякого выражения. — Займет это по крайней мере восемнадцать часов, потребуется пятнадцать человек персонала. И помните, — он повернулся к Маршу, — вероятность неудачи — по меньшей мере процентов восемьдесят. Снова прошу извинить меня, но я не привык лгать людям.

Распахнув дверь, он придержал ее, пропуская Марша и Фрэнка, затем с силой захлопнул ее за их спинами.

Раймонд Торрес еще долго оставался в своем кабинете после того, как его покинули двое врачей из Ла-Паломы.

Из Ла-Паломы.

Странно, что этот случай — пожалуй, самый сложный во всей его практике — связан не только с его родным городом, но и с женщиной, мысли о которой не оставляли его всю жизнь.

Интересно, вспомнит ли Эллен Лонсдейл хоть что-нибудь о нем? Кто он? Или, вернее, кем он был когда-то…

Нет, наверное.

Ведь в Ла-Паломе, как и во всей Калифорнии, потомки старых калифорниос — к которым относился и он — в глазах гринго были обычными латиносами, а может быть, и того хуже. В лучшем случае их не замечали, в худшем — презирали или ненавидели.

А в ответ, разумеется, и он, и его друзья еще больше ненавидели и презирали проклятых гринго.

Ах, как хорошо — до сих пор! — помнил доктор Торрес долгие ночи в маленькой грязной кухне, где бабушка терпеливо выслушивала жалобы его матери и сестер на несправедливость тех, в чьих домах они работали прачками и служанками, и в утешение рассказывала им легенды о былых временах, еще до ее рождения, когда гасиендой владело семейство Мелендес-и-Руис, а никаких гринго еще не было в Калифорнии. Все тогда было по-другому, и белые дома на холмах служили пристанищем для старинных испанских семей — Торрес, Ортис, Родригес и Фло-рес… имена звучали в бабушкиных устах, словно музыка. В который раз принималась она рассказывать предание о чудовищном злодеянии на их гасиенде, и об изгнании, когда старые семьи были лишены всего — богатства, земли, домов, — и постепенно потомки их превратились в обычных нищих пеонов. Но, неизменно добавляла она, придет день, когда все вернется. Им же остается одно — не дать угаснуть праведной ненависти до того дня, когда в Ла-Палому придет сын дона Роберто де Мелендес-и-Руиса и прогонит гринго с их земли, вернет калифорниос дома и былую славу.

Раймонд терпеливо слушал ее — и знал, что все это, увы, неправда. Предания бабушки — всего лишь старые сказки, и ее разговоры про грядущеее возмездие — есть пустое сотрясение воздуха, они столь же бесплотны, как привидение, которое, по ее мнению, должно было его совершить. И когда пару лет спустя бабушка умерла, он думал, что с ней умерли и все сказки, но нет — оказалось, она успела передать их матери; и теперь та жила ожиданием того дня, когда все — повторяла теперь и она — должно вернуться.

Но ничто не вернется, и гринго так же будут ходить по калифорнийской земле. Однако способ отомстить есть — и знает его он, Раймонд Торрес. Он нашел другой путь, и ему ни к чему обращать внимания ни на нападки гринго, ни на глупые разговоры его сородичей о грядущем судном дне. Его месть будет простой и жестокой. Он узнает все, чем гордятся гринго, — получит такое же образование, как они, превзойдет их в этом и будет сам смотреть на них свысока; но его превосходство будет реальным, и гринго сами однажды это почувствуют.

И вот настал этот день — теперь он нужен им.

И он поможет — хотя представляет, какую ярость вызовет это у матери.

Он поможет им, потому что за все годы презрения, ненависти и насмешек они заплатят ему одним — признанием того, что он — равный. И теперь он заставит понять их, что всегда был равным, даже когда жил в лачуге за кладбищем.

И этот случай, эта нелепая катастрофа на темном шоссе неожиданно предоставила ему прекрасный шанс.

Да, для этого нужен опыт — но ему ли жаловаться на недостаток опыта — и еще кое-что… и вот это поможет ему не только вернуть к жизни Алекса Лонсдейла, но вселить в него силы, далеко превосходящие обычные человеческие возможности.

Подготовку к операции нужно начать сегодня. Сейчас. Немедленно.

Он заставит их признать его гением — и это будет самая лучшая месть.

— Но почему он не может оперировать его здесь? — в который раз спрашивала мужа. Эллен Лонсдейл. Несколько часов крепкого сна прогнали свинцовую усталость после бессонной ночи, но даже сейчас смысл слов Марша доходил до нее с трудом.

— Из-за оборудования, — Марш уже неоднократно повторял одну и ту же фразу. — У него в операционной много специальной аппаратуры. Ее нельзя перевезти сюда — по крайней мере, невозможно сделать это быстро, к тому же в операционной нашего Центра она просто-напросто не поместится.

— Но Алекс… будет жить?

Но этот вопрос отвечать пришлось Фрэнку.

— Не могу ответить определенно, — Мэллори сокрушенно развел руками. — Надеемся, что он выживет. Пульс у него слабый, но ровный, респиратор и все к нему необходимое установим в машине, когда повезем… Кстати, в Пало Альто есть передвижная лаборатория, можем воспользоваться ею…

После томительной паузы Марш подошел к жене.

— Тебе придется все же решить что-то, Эллен. На этой… бумаге должны быть обе наши подписи.

С минуту Эллен молча смотрела на мужа, не видя его, мысли ее унеслись далеко-далеко в прошлое…

Раймонд Торрес. Симпатичный, высокий; странные, горящие темным огнем глаза. Но никто из девчонок не пытался даже заговорить с ним. Его считали талантливым. Да, точно — он был самым способным в классе. Но ей он казался каким-то не таким — причем она никак не могла понять почему; да ей было и все равно в общем-то. Вел он себя всегда так, словно он в чем-то лучше других — больше знает… потому у него и друзей-то никогда не было даже среди своих, мексиканцев. Могла ли она представить в то время, что от него будет зависеть жизнь ее сына…

— А какой он? — неожиданно спросила она.

Марш с удивлением посмотрел на нее.

— Тебя это волнует?

После секундного колебания Эллен отрицательно мотнула головой.

— Нет, не думаю… Но я знала его, давно, и тогда он был каким-то… казался высокомерным, что ли, иногда это даже пугало меня. У нас в классе его не очень любили.

Марш натянуто улыбнулся.

— Он и сейчас такой. Высокомерный, как ты сказала… и мне он тоже не понравился. Но он может спасти жизнь нашего Алекса.

Эллен снова замолчала. За прожитые годы они с Маршем научились друг друга понимать с полуслова… столько было переговорено, решено самых разных проблем… но в последние несколько месяцев все это вдруг исчезло. Слишком заняты они были. И просто потеряли былую способность понять друг друга. И теперь, когда жизнь сына в опасности, ей придется согласиться с решением мужа.