Джон Смит – Краеугольный (страница 3)
Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Шкаф. Кровать. Ящики.
Шестнадцать — свет погас.
Ещё полторы минуты. Трое вышли из подъезда. Высокий, широкоплечий — походка военная. Двое помельче. Сели в чёрный седан без номеров. В сторону Яффо.
Я не выходила десять минут. Промыла порез в туалете прачечной. Перемотала бумажным полотенцем. Индус не проснулся.
В 0:34 — такси. Пожилой йеменец с чётками на зеркале. Посмотрел на меня — женщина, ночь, алюминиевый кейс, окровавленное полотенце. Ничего не спросил. В Тель-Авиве уважают тех, кто не задаёт вопросы.
— Аэропорт Бен-Гурион.
Я достала телефон. Набрала номер, который не набирала семь лет.
— Pronto?
— Отец Риччи.
— Maya? — голос поднялся на полтона. — È veramente tu? Dio mio. Ты знаешь, который час?
— В Риме почти полночь. Вы не спите. Вы никогда не спите.
Пауза.
— Что случилось?
— Я лечу в Рим. Мне нужна ваша лаборатория.
Восемь вдохов в трубке.
— Tu sei pazza, Maya. — И тише: — Я встречу тебя.
— Спасибо, падре.
Я отключилась.
За окном такси — огни Аялона. Ночное шоссе. Бетон, стекло, реклама мобильной связи. Лаки остался в квартире — мать приедет через два дня. Ключ под ковриком.
На коленях — алюминиевый кейс. В кейсе — череп. Мужчина. Тридцать три года. FOXP2. Римский гвоздь. Слово «камень» на арамейском.
Я не знала, чей это череп. Но данные вели в Рим. И я поехала.
Водитель включил радио. Арабский поп-канал. Песня про любовь на пляже в Яффо. Припев повторялся каждые сорок секунд.
Порез пульсировал в такт сердцу. Кровь остановилась. Края раны ровные. Шрам будет.
Я закрыла глаза.
Вспомнила экран термоциклера. FOXP2. Gain-of-function. Тот самый аллель. Пять лет назад — кабинет в Хайфе, женщина в белом халате: «Технически это не болезнь. Это особенность. Зона Брока гиперактивна. Фильтр отсутствует. Вы не можете не говорить правду.»
Я тогда рассмеялась. Двадцать лет мне говорили: «Ты невыносима. Почему ты не можешь промолчать?» Ответ был в гене. В белке из семисот семидесяти одной аминокислоты.
Мать сказала: «В нашей семье все женщины такие. Просто ты — крайний случай.»
Я не спросила, что значит «все женщины». Не спросила, откуда это.
Теперь я везла в кейсе череп человека с той же мутацией. Тот же белок. Та же неспособность молчать.
Совпадение. Вероятность — один к тысяче двести. Без полного генома — шум. В Риме у отца Риччи есть секвенатор.
Я открыла глаза.
Водитель выключил радио. Остался только шум шин по бетону и гул самолётов над головой — A330 заходил на посадку.
Я достала телефон. Нашла номер матери. Палец завис над кнопкой вызова.
Что я ей скажу? «Мам, я улетаю в Рим с человеческим черепом в алюминиевом кейсе, за мной охотятся трое с дубликатом ключа от квартиры, и у меня FOXP2, как у него. Как у тебя. Как у всей нашей семьи. Помнишь, ты говорила про Мирьям из Магдалы? Расскажи подробнее.»
Я убрала телефон. Не сейчас.
Терминал 3. Белый бетон. Самолёты взлетали каждые девяносто секунд. Билет на ближайший рейс — «Эль-Аль», 5:45. Кейс — ручная кладь. На контроле — ни одного вопроса: алюминий не звенит, а у израильской безопасности другие приоритеты.
Я расплатилась с таксистом. Сорок два шекеля. Пересчитала евро. Восемьсот.
Кейс оттягивал руку. Три килограмма двести граммов. Не тяжело. Но вес был не в мышцах.
Кофе в автомате. Чёрный. Горячий. Я села у выхода B-12. Пассажиры спали на стульях — туристы, бизнесмены, священник с бородой, читающий молитвенник. Рим. Фьюмичино. Кастель-Гандольфо.
Отец Риччи ждал.
Врезка 1. Иосиф (Синедрион)
Иерусалим. Четырнадцатое нисана.
Иосиф из Аримафеи стоял в зале совета и смотрел на свои руки.
Руки были чистые. Сухие. Руки землевладельца — не земледельца. Пальцы в чернилах от вчерашнего договора на поставку оливкового масла в Кесарию. Ногти подрезаны. Без колец.
Он поднял глаза.
Каиафа говорил. Голос первосвященника — ровный, почти монотонный. Смерть. Передать Пилату. Смерть. До захода солнца. Смерть. Потому что завтра Песах. Смерть. Потому что иначе волнения. Смерть.
Семьдесят два голоса в зале. Иосиф знал счёт заранее. Каиафа собрал голоса вчера. Большинство в кармане.
Он посмотрел на Никодима — через два ряда. Никодим сидел прямой, как копьё. Не голосовал. Просто сидел. Его молчание было громче любого «нет».
Иосиф думал о том, что они оба — члены Синедриона. И оба — тайные ученики того, кому сейчас выносят приговор.
Очередь дошла до Иосифа.
Он поднял руку.
«За».
Каиафа не посмотрел в его сторону. Иосиф проголосовал с большинством — как всегда. Как когда утверждали пошлину на кесарийскую шерсть. Как когда обсуждали ремонт Храма.
Только на этот раз его голос значил смерть.
Иосиф опустил руку. Посмотрел на пальцы в чернилах. Попытался вспомнить, что он чувствовал пять минут назад. Не вспомнил.
Заседание закончилось в полдень. Солнце стояло высоко. Пыль на улицах. Запах жертвенного дыма из Храма — резали пасхальных агнцев. Кровь стекала по камням жертвенника.
Иосиф вышел из зала совета. Прислонился к колонне портика.
Его тошнило.
Он опустил глаза на свои руки. Пальцы в чернилах. Через сутки эти руки будут заняты другим делом. Каким — он ещё не позволял себе думать. Но знал.
Никодим вышел следом. Встал рядом. Не сказал ни слова.
Двое тайных учеников стояли у колонны портика в полдень четырнадцатого нисана и смотрели, как солнце поднимается над Храмом.
До заката оставалось девять часов.
До Песаха — тринадцать.