Джон Ширли – Мокруха (страница 31)

Меня, а не её? Убей же меня!

Наоми сгребла одёжки и кинулась бежать. Эфрам легко поймал её, хотя и стоял поодаль. Она споткнулась и упала, вскрикнув, как маленькая девочка, разбившая колено. Эфрам дал ей подняться, а затем призвал Безымянного Духа, кем бы это существо ни было. Оно почти поддавалось визуальному восприятию, хотя и было невидимым. Казалось, клубок мглы вытеснил воздух и закружился вокруг девушки, облекая её полупрозрачной трубкой или, вернее сказать, огромными ртом и глоткой, пастью с усиками, растущими на губах, без лица и головы, в которой бы находилась эта пасть, с одной только влажной полостью, чашечкой, полной дрожащих антенн...

...и пасть сомкнулась вокруг девушки. Тяжёлые груди и живот её мгновенно опали. Незримый Дух, направляемый Эфрамом, поглотил её. Облёк Наоми с головы до ног, стиснул груди, зад, плечи и бёдра, сдавил и скрутил, словно бы выкручивая влажное полотенце. Выдавливая внутренности девушки...

...выдавливая внутренности через рот. Теперь казалось, что девушка стоит в центре маленького торнадо, и в едином пароксизме движения Наоми вывернуло наизнанку, большие и малые кости, твёрдые и мягкие ткани, все органы вылетели, вырвались, выскочили через рот в гротескном подобии акта деторождения, словно рот её превратился в вагину, а в кишках все эти годы только и вызревало, ожидая шанса высвободиться, некое чудовищное дитя. Наоми сжалась и внезапно расширилась, частично вылетев наружу через кончики пальцев, что уничтожило как сами пальцы, так и отпечатки, по которым их можно было бы идентифицировать, в подобии кроваво-красного праздничного фейерверка, частично же — через соски, ибо груди её взорвались под внезапным натиском давления морских глубин, созданного Эфрамом внутри её тела, и соски выскочили, как пробки от шампанского, а груди опорожнились, как пенные бутылки. Чрево вырвалось через вагину, а прочие внутренности — через прямую кишку. Большая часть того, что ещё оставалось от неё, включая череп, мозг и туловище, раскололась и вылетела через обретший неожиданную гибкость рот. Сто шестьдесят фунтов пульверизованной женской плоти взорвались и были поглощены воронкой Духа, как внезапно выросшим асфальтовым слоем гудронируемого шоссе. И процесс этот привёл в неистовство каждый нерв в теле Наоми, посылая Эфраму сигналы одновременно чудовищные и сладостные, канализируя ощущения осколков нервной системы девушки. Эфрам поглотил большую часть их и, придя в долгожданный экстаз, отмерил тщательно выверенную толику Констанс.

Она восприняла её на волнах жидкостных вспышек, ощущениями, превосходящими боль и переопределяющими наслаждение, и на миг насытилась, заполнив навязчивую пустоту внутри себя сокрушительным, всепоглощающим наслаждением за пределами наслаждения, испив виноподобной эссенции, выдавленной из целого человеческого существа, испив психически и на миг, пускай дразняще краткий, индукцией чьей-то цельности дополнив до утраченной целости себя самое. Тело Наоми опало, как выжатый виноград, опустилось влажной липкой тряпицей вывернутой наизнанку кожи на асфальт.

Осталась лужа крови, переломанных костей и перемолотой плоти, а ещё прядка светлых волос, точно срезанная с какого-то химерического животного шерсть.

Констанс и позабыла про взятый Эфрамом нож, пока тот не заставил её опуститься на колени рядом с останками Наоми. Пока Эфрам не взял Констанс за левую руку и не уткнул её в асфальт рядом с дымящимися останками Наоми, и тогда Констанс подумала: наконец-то он и меня собирается убить.

У Констанс не осталось сил сопротивляться, особенно сейчас, на Мокрухе, когда она была ещё пьяна Наоми, истощена прокатившимся через неё цунами ощущений. Она была послушной игрушкой вроде Гамби в руках Эфрама.

Ну пожалуйста, позволь ему меня убить. Как раз подходящее время. Но вместо этого он приложил лезвие ножа к её безымянному пальцу и отсёк его под второй фалангой.

Перепилил висящий на тоненьком клочке кожи обрубок, уткнул его в кучу, бывшую Наоми, и навесил снятое много недель назад с шеи Констанс золотое ожерелье с её именем: КОНСТАНС. Констанс не испытывала боли — он нажимал нужные мозговые кнопки, избавляя девушку от неприятных ощущений, чтобы она не потеряла сознание от шока. Но глухо отдавшийся в её теле скрежет лезвия по костяшке вернул её назад, в жуткое самоосознание, и она, будто в первый раз, увидела новыми глазами жалкую груду останков Наоми, и ей почудилось, что в самом центре кучки пульверизованной плоти она узнаёт искорёженные, сплющенные черты лица девушки, слепо глядящего на неё в ответ.

Глава 7

В комнате, куда бросили девушку, обстановка была довольно скудная. Всего-то — кровать, окошко, санузел с грудой салфеток вместо туалетной бумаги. Там было темно. Единственным источником света оставалась зарешечённая лампа накаливания над головой. Лампа горела тускло. Она видела, что из-под запертой двери, ведущей в холл, тоже просачивается свет, и ещё немного его исходило через дырку в стене — из соседней комнаты.

Она повернулась — поглядеть на кровать. Белья не выдали, если не считать единственной чистой белой простыни. Как в убежище. Она стояла в центре комнаты, похлопывая себя руками по бокам. Они раздели её до нижнего белья и даже одеяла не дали.

Она теперь была совершенно уверена, что ни карьера модели, ни карьера певицы ей здесь не светит.

Митч передвинул шкаф от стены, когда услышал, что в соседнюю комнату кого-то приволокли. У него появилось ощущение, что там новенькая. Было что-то в голосах — весёлые, напускно-таинственные. А потом удивлённая девушка принялась задавать вопросы, но ответов не получила.

Он видел её стоящей в центре комнаты. Хотя ночь была тёплая, девушка слегка дрожала и похлопывала себя по бокам. Высокая, стройная негритянка. Переминается с одной босой ноги на другую. Длинные ноги, изящная талия, стеклянисто отсвечивающие в неверном сиянии лампочки бёдра.

Он провозился там, у дырки, минут пятнадцать, прикладывая к отверстию то один глаз, то другой, прежде чем увидел её лицо. От узнавания у него будто петарда в голове взорвалась.

— О чёрт. О нет. Эвридика!

Ну наконец-то. Он понял, для кого они его берегли.

Все чувства Гарнера будто онемели. Он не обманывался этим состоянием, поскольку знал, что долго оно не продлится. Однако онемение позволило ему добраться до полицейского департамента, где располагался главный городской морг. Он сумел припарковать там грузовичок и повторить себе несколько раз: Это не обязательно она. Это совсем не обязательно должна быть она.

Но зрение у него сузилось до туннельного, а действия сделались механическими. Он запер грузовичок и пошаркал ко входу в департамент полиции Лос-Анджелеса. Он не разбирал дороги. У него сложилось неясное впечатление, что перед ним высится какое-то здание с металлической эмблемой департамента полиции. Он едва замечал, что погода сегодня волглая, дождь пока не пошёл, но ветер его предвещает, и подумал, что, скорее всего, на дворе неизбежный послеобеденный час.

Внутри обнаружилась конторка, а за ней восседала чернокожая женщина в униформе. Лицо её было размыто. Он вспомнил, что видел такие лица в телевизионных репортажах: там эффект кубистического размытия, необходимый по юридическим причинам, достигался средствами компьютерной графики. У сержанта, занятого документами, лицо тоже было размыто. Потом грузный коп повёл Гарнера в морг. Где-то деловито стрекотали компьютерные принтеры. На досках объявлений висели прямоугольные листы бумаги с напечатанными на них маленькими чёрными и белыми лицами. Эти лица, как ни удивительно, попадали в фокус восприятия охотней, чем лица копов из плоти и крови вокруг него. Листы с распечатками фотографий разыскиваемых преступников, ничем не примечательные, ординарные, чёрно-белые. Многие из них принадлежали убийцам. Все носили терпеливое выражение. Ну ладно, вы меня зацапали, и теперь у вас моя фотка, и вы меня собираетесь в каталажку посадить, но я своего дождусь, мне нужно только подождать...

Размытая фигура, именовавшая себя Дежурным по Моргу, провела их с сержантом в помещение, где было очень холодно.

— Строго говоря, от вас не требуется идентифицировать тело, — сказал сержант, — потому что оно, э-э, не поддаётся идентификации. Мы даже не уверены, что... — Он явно собирался сказать не уверены, что это вообще тело, но потом, кажется, поймал себя на мысли, что такое заявление будет недопустимо мрачным. — Волос почти не осталось, их забрали на анализ. Мы можем показать вам только ожерелье и один палец. Мы идентифицировали его по отпечатку, но... лейтенант хотел... в общем, если вы не хотите...

Слова копа то выходили из фазы с Гарнеровым сознанием, то снова возвращались. Дежурный выдвинул ящик. В ящике стоял тяжёлый тёмно-зелёный пластиковый пакет. Это был объёмистый пакет. Исходя из его объёмистости и бесформенности, логично было предположить, что он наполнен мусором. Не было оснований заподозрить, что в пакете человеческие останки, вот только рядом с ним стоял небольшой портативный морозильник на застежке-молнии. Сумка-термос. Её открыли. Там был маленький, немного побитый изморозью человеческий палец с отчётливыми следами розового лака на ногтевой пластине. Этот пухленький пальчик был ему очень хорошо знаком. Пока Гарнер стоял и смотрел на пальчик, сержант извлёк из кармана полароидную фотокарточку. Когда Гарнер не пошевелился и не отвёл взгляда от пальца в термосе, коп со вздохом сунул фотографию в поле зрения Гарнера. Гарнеру пришлось приложить поистине чудовищные усилия — перевернуть мир оказалось бы проще, — чтобы сфокусироваться на снимке. Фотокарточка изображала слегка испачканное кровью ожерелье, лежащее на белом листе бумаги. Её золотое ожерелье. С её именем.