Джон Рональд – Повесть о кольце (страница 74)

Грубым и резким, как карканье старого ворона, показался им его голос после речей Сарумана. Но Саруман был вне себя от ярости; он перегнулся через перила, опаляя Теодена гневным взглядом, и многие подумали, что он похож на змею, готовящуюся ужалить.

— Виселицы и вороны! — прошипел он, и все вздрогнули, услыхав, как внезапно изменился у него голос — Старый глупец! — Весь твой дом — это притон разбойников и пьяниц с их отродьем! Слишком долго они сами уходили от виселицы. Но петля приближается, медленная и безжалостная; повесься на ней сам, если хочешь! — Он овладел собой, и голос у него снова переменился.

- Не знаю, зачем я говорю с тобою, Теоден Коневод. Не нужны мне ни ты сам, ни все твои конники, скорые на бегство. Когда — то я предлагал тебе власть, которой ты не заслуживаешь ни доблестью, ни разумом. Теперь я предложил ее снова, чтобы те, кого ты ведешь ложными путями, увидели, в чем состоит выбор. Ты ответил мне бранью. Пусть будет так. Вернись в свою лачугу!

Но вы, Гандальф! — Голос у него опять стал сладкой музыкой. — За вас я огорчен, и за вас мне стыдно. Как можете вы терпеть это общество? Ибо вы горды, Гандальф, и не без причины: высок ваш разум, и глаза ваши видят глубоко и далеко. Неужели даже сейчас вы не захотите слушать мои советы?

Гандальф шевельнулся и взглянул вверх. — Что вы можете прибавить к сказанному вами при нашем последнем свидании? — спросил он. — Или, может быть, вы хотите взять что — нибудь из сказанного обратно?

Саруман помолчал. — Взять обратно? — повторил он, словно озадаченный.

- Обратно? Я осмелился советовать вам, ради вашего же блага, но вы не захотели слушать. Вы горды и не любите чужих советов, довольствуясь собственной мудростью. Но в тот раз вы ошиблись и неправильно истолковали мои намерения. Боюсь, что в своем стремлении убедить вас я оказался нетерпеливым. Я, конечно, сожалею об этом. Ибо я не сержусь на вас; не сержусь даже сейчас, хотя вы возвращаетесь ко мне в сопровождении дерзких и неразумных. Да и как бы я мог сердиться? Разве мы не принадлежим оба к древнему Ордену, самому высокому в мире? Наша дружба обоим нам будет на пользу. Давайте же поймем друг друга и забудем обо всех этих низших существах! Пусть они ждут наших решений. Ради общего блага я готов забыть прошлое и принять вас у себя. Не хотите ли вы поговорить со мною? Не подниметесь ли вы ко мне?

Такую силу вложил Саруман в это последнее воззвание, что никто из слышавших не мог остаться спокойным. Но теперь впечатление было совершенно иное. Они слышали ласковый упрек кроткого короля, обращенный к заблуждающемуся, но любимому приближенному. Но сами они были словно выгнаны за дверь и слушали слова, не для них предназначенные; словно невоспитанные дети или глупые слуги, слушали они непонятные речи старших и не знали, как эти речи отразятся на их собственной судьбе. Эти двое были совсем из другой породы — возвышенной и мудрой. Они непременно заключат союз между собой.

Сейчас Гандальф поднимется в башню, дабы обсуждать там дела, недоступные для их понимания. Дверь закроется, и они останутся за порогом, ожидая решения великих. Даже у Теодена возникла мысль, похожая на тень сомнения: "Он изменит нам: он пойдет туда — и мы погибли!" Но тут Гандальф засмеялся, и тень исчезла, как дым.

— Саруман, Саруман! — воскликнул он со смехом. — Саруман, вы не поняли, к чему вы годитесь! Вам нужно было бы стать королевским шутом и передразнивать придворных и заслуживать этим свой хлеб — и свои розги. — Он помолчал, чтобы овладеть собою. — Понять друг друга? Боюсь, что вам уже не понять меня. Но вас, Саруман, я понимаю вполне. Я помню все ваши слова и действия лучше, чем вы думаете. Когда я в последний раз был у вас, вы были тюремщиком на службе у Мордора, и туда вы хотели отослать меня. Нет, я и не подумаю подняться к вам: кто убежал через крышу, тот не войдет дважды в ту же дверь. Но слушайте меня, Саруман, в последний раз! Не сойдете ли вы ко мне? Изенгард оказался не таким сильным, как вы думали и надеялись. То же может случиться и кое с чем другим, на что вы полагаетесь. Не будет ли разумнее расстаться с ним, обратиться, быть может, к чему-нибудь другому?

Подумайте, Саруман!

Тень прошла по лицу Сарумана, и оно побледнело, как у мертвого. Он не успел овладеть собою, и все увидели сквозь эту маску разум, терзаемый сомнениями, не решающийся ни покинуть свое убежище, ни оставаться в нем. На секунду Саруман заколебался, и все затаили дыхание. Но потом он заговорил, и голос у него был холодный и резкий. Гордость и ненависть взяли в нем верх.

— Сойду ли я? — насмешливо повторил он. — Разве сойдет безоружный человек, чтобы говорить с разбойниками у своего порога? Мне и отсюда хорошо слышно вас. Я не глуп, Гандальф, и я вам не доверяю. Лесные демоны не стоят у меня на лестнице, но я знаю, где они затаились по вашему приказу.

— Предатели всегда недоверчивы, — ответил устало Гандальф. — Но вам нечего бояться за свою жизнь. Я не хочу ни убивать вас, ни вредить вам, и вы сами знали бы это, если бы понимали меня. И я могу защитить вас. Я даю вам последнюю возможность. Вы можете покинуть Ортанк свободно — если захотите.

— Приятно слышать! — насмешливо фыркнул Саруман. — Это очень похоже на Гандальфа Серого, — так снисходительно, так великодушно! Не сомневаюсь, что вы найдете Ортанк удобным для себя, а мой уход отсюда — желательным. Но почему бы я захотел уйти? И что вы понимаете под словом "свободно"? Вы поставите условия, конечно?

— Причины, почему бы вам уйти, вы можете увидеть из своего окна, — ответил Гандальф, — а о других можете догадаться. Своих слуг вы не найдете: они истреблены или рассеяны; своих соседей вы сделали врагами себе; а своего нового господина вы обманули или пытались обмануть. Если его Око обратится сюда, оно будет красным оком гнева. Но когда я говорю "свободно", это и означает свободу, свободу идти, куда захотите, — да, Саруман, даже в Мордор, если вы предпочтете это. Но сначала вы должны будете отдать мне Ключ Ортанка и свой жезл. Они будут и вашим залогом, и вы получите их обратно позже, когда заслужите.

Черты Сарумана помертвели, исказились от бешенства, а в глазах загорелся красный огонь. Он злобно рассмеялся. — Позже! — вскричал он пронзительным голосом. — Позже! Да, конечно, когда вы получите Ключи и от Барад-дура, когда захватите короны Королей и жезлы Кудесников! Немногого же вы захотели, и вам едва ли понадобится моя помощь. Но мне некогда. Если вы хотите договориться со мною, пока можете, то уходите и возвращайтесь сюда трезвым! И приходите без этих головорезов и без кукол, что болтаются у вас на хвосте! Прощайте! — Он повернулся и хотел уйти с балкона.

— Вернись, Саруман! — повелительно окликнул его Гандальф. К изумлению всех остальных, Саруман медленно, словно против воли, вернулся и прислонился к ограде балкона. Лицо у него осунулось и постарело, а руки вцепились в черный жезл, как когти.

— Я еще не отпустил тебя, — сурово произнес Гандальф. — Я еще не кончил. Ты поглупел, Саруман, и достоин жалости. Ты еще мог бы отвернуться от зла и безумия, мог бы принести пользу. Но ты предпочел оставаться со своими старыми замыслами. Что ж, оставайся. Но предупреждаю тебя: выйти тебе будет нелегко. Ты не выйдешь, пока рука с Востока не протянется и не схватит тебя.

— Саруман! — вскричал он, и в его голосе была мощь и властность. — Смотри, я больше не Гандальф Серый, кого ты предавал. Я — Гандальф Белый, вернувшийся из Мрака. А ты — ты стал бесцветным, и я исключаю тебя из Совета и из Ордена!

Он поднял руку и произнес медленно, холодным и отчетливым тоном: — Саруман, я ломаю твой жезл! — И жезл в руке у Сарумана с треском сломался, и его обломки упали к ногам Гандальфа. — Ступай! — приказал Гандальф, и Саруман со стоном упал на колени и уполз внутрь.

В этот момент сверху, брошенное с силой, вылетело что-то тяжелое и блестящее. Оно отскочило от железной ограды балкона, на которую только что опирался Саруман, и, чуть не задев Гандальфа по голове, упало на ступеньку у его ног. Ограда зазвенела и сломалась. Ступенька растрескалась, и от нее во все стороны брызнули сверкающие осколки. Но брошенный предмет остался цел и покатился вниз по лестнице: хрустальный шар, темный, но с огнем внутри. Он покатился к большой, глубокой луже, по Пиппин догнал и схватил его.

— Подлый убийца! — вскричал Эомер. Но Гандальф остался спокойным. — Нет, это брошено не Саруманом, — сказал он, — и, я думаю, даже не по его приказу. Оно брошено из окна гораздо выше. Прощальный подарок от Гримы Черного, но нацелен плохо.

— Это, вероятно, потому, что он не мог решить, кого ненавидит больше, вас или Сарумана, — заметил Арагорн.

— Возможно, — ответил Гандальф. — Мало им будет радости друг от друга: они оба полны яда и злобы. Но это справедливая кара. Если Грима выйдет из Ортанка живым, то это будет больше, чем он заслуживает.

— Нет, мой мальчик, возьму его я! Вас никто не просил его трогать! — добавил он вдруг, обернувшись и увидев Пиппина, который поднимался по лестнице медленно, словно неся тяжелый груз. Кудесник спустился ему навстречу, поспешно отобрал у него темный шар и завернул в полу своего плаща. — Я сам позабочусь о нем, — сказал он. — Это такая вещь, которую Саруман ни за что не посмел бы выбросить.