Джон Робертс – Заговор в Древнем Риме (страница 9)

Несколько недель назад испустил дух старый Великий понтифик, и на его место был избран Гай Юлий. Это событие, ставшее в городе притчей во языцех, вызвало всеобщее удивление, ибо на должность первосвященника Рима заступил человек, более прочих прославившийся своими бесчисленными кутежами. Одно из ограничений, которое накладывал на него столь высокий сан, заключалось в том, что ему не позволялось видеть человеческую кровь.

— Не найдется ли у кого-нибудь медной монеты? — осведомился жрец.

Порывшись в своем кошельке, я отыскал медный асе и бросил его одному из помощников жреца. Тот положил его покойному под язык. Больше я ничего не мог сделать для бедняги, который, нарушив рутинный распорядок моего дня, избавил меня от скуки.

Либитинарии положили тело на носилки. Я поднял кинжал и, поскольку тога покойного все равно была испорчена, вытер об нее окровавленный клинок. Он навел меня на размышления.

— Кто-нибудь из вас может сказать, как давно его убили? — спросил я у похоронщиков.

— Во всяком случае, тело еще не совсем остыло, — ответил один из них. — И не успело окоченеть. Значит, смерть наступила не более трех часов назад.

Покойного унесли, а мы с Октавием направились к Форуму. Держа клинок высоко, чтобы его было всем видно, я сказал своему спутнику:

— Это вещественное доказательство. Призываю тебя засвидетельствовать, что я не нарушаю римского закона, запрещающего носить оружие в пределах городской черты.

Он засмеялся.

— Если бы мы все его соблюдали, у судов не было бы другой работы. Кстати, часом, не знаешь, что это за кинжал?

Я пожал плечами. Клинок у него был не широким, как у пугио, и не изогнутым, как у сики, излюбленного оружия уличных головорезов, а прямым и обоюдоострым, с толстой прожилкой посередине. Эфес был отлит из бронзы, а рукоять сделана из куска кости, на которой довольно грубо была выгравирована змея. Она извивалась спиралью от рукояти до головки эфеса, позволяя удобно сжимать оружие в руке. Головка эфеса представляла собой обыкновенный бронзовый наконечник в форме гриба.

— Кинжал самый заурядный, — сказал я. — Такой можно приобрести в любой лавке ножевых изделий.

— Как всегда, никакого толку от вещественного доказательства, — заметил Октавий. — Почему бы на рукояти не написать, например: «Смерть врагам парфянского царя Фраата!» или что-нибудь в этом роде?

— Да, это было бы удобно. Меж тем мой жизненный опыт говорит, что установленный свыше порядок вещей не предназначен, чтобы создавать нам удобства.

Я подбросил кинжал в воздух и поймал его.

— Однако ты, Деций, кажется, стал философом! Уж не собираешься ли отпустить бороду и открыть свою школу?

— Пощади, Октавий. Хотелось бы, чтобы ты держал меня в курсе дела. Хорошо? Такое ощущение, что этот бедняга был моим клиентом, поскольку мне довелось позаботиться о первой части его погребальной церемонии.

Октавий пообещал сообщать об обстоятельствах расследования, после чего мы расстались.

В тот день утро выдалось холодным и ясным — явление весьма редкое в Италии осенью. Утомительная летняя жара давно миновала, и началась пора холодов и дождей. Я уже во второй раз задумался о том, чтобы получить назначение в провинцию, достаточно удаленную от Рима, ибо знал, что проведенная там зима будет того стоить. Даже начал прикидывать в уме различные варианты, рисуя в воображении Греческий архипелаг, Африку или в крайнем случае Александрию. По слухам, этот восхитительный город отличался исключительной безнравственностью.

Если не считать утреннего происшествия, то этот день не отличался от прочих. У сокровищницы меня встретили рабы и вольноотпущенники, с нетерпением ожидая, когда я открою им дверь. Рассказ об убийстве, послужившем причиною моего опоздания, взбодрил их. Потом я подписал отправку очередной партии серебра легионам и ушел, когда мои подопечные начали взвешивать золото, прибывшее из Испании.

Покинув душный храм, пропахший фимиамом и жертвоприношениями, я вышел на свежий воздух. Разумеется, относительно свежий, поскольку ветер дул не с рыбных рынков, и не со стороны скотобойни, и даже не с открытых могил, что было бы хуже всего, а с севера, с Альп. Это было приятным времяпрепровождением, но длилось оно недолго, поскольку мне надлежало приступать к своим обязанностям. Я остановился в дверях храма, ибо что-то меня насторожило, и огляделся. Статуя Сатурна стояла на своем месте, и ничто в ее облике не изменилось. Наверху, как всегда, ворковали голуби, свившие гнезда на стропилах. Будучи одним из древнейших зданий города, этот храм был целиком построен из дерева. Все альковы и дверные проемы на первый взгляд также не вызывали никаких подозрений. Наконец мой взгляд упал на низенькую дверь справа от входа. Как некогда сообщил мне Миниций, вольноотпущенник, состоящий на государственной службе, она вела в старые кладовые, которыми уже давно не пользовались. Я подошел поближе, чтобы узнать, что же все-таки с ней не так.

У ее порога было очень много свежих следов, отпечатавшихся на пыли храма. Уж не решила ли найти здесь приют очередная группа вставших на преступный путь рабов? Не знаю, почему у меня возник этот вопрос. Возможно, если бы не скука, мне не было бы никакого дела до этих пыльных следов. А возможно, вопрос возник потому, что меня одолевали разные думы. Например, почему убийца Мания Оппия не снял с него драгоценности, которые были настолько дорогими, что можно было бы, продав их, прокормить бедную семью в течение двух, а то и трех лет? Не исключено, что эту мысль нашептал мне на ухо мой добрый гений. И хотя таковые считаются добрыми духами, которые нас охраняют, я все больше убеждаюсь, что мой бесплотный покровитель не соответствует данному определению и постоянно втягивает меня в неприятные истории.

Уже второй раз за день я принялся исследовать вещественные доказательства. Следы были оставлены как сандалиями, так и босыми ногами, которые, очевидно, принадлежали рабам. Сандалий было две, от силы три пары. Выпрямившись, я осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, ибо ощущал себя забравшимся на дерево мальчишкой, которому в это время надлежало сидеть на уроках. Осторожно подошел к стенной нише, взял фонарь и вновь вернулся к двери.

Следы обнаружились и на маленькой площадке, от которой вправо шла лестница. Я начал медленно спускаться по ступенькам, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Внизу света дымящегося фитиля вполне хватало, чтобы разглядеть окружающую обстановку. Ступеньки заканчивались еще одной, очень маленькой площадкой, на которой едва мог разместиться один человек. С трех сторон ее ограждали двери. Последние ступеньки лестницы и эти три комнаты находились ниже фундамента храма и были вырезаны прямо в основании расположенной под ним скалы. Эта часть храма была гораздо древнее комнат, в которых хранились сокровища. Я испытывал странное ощущение, стоя на том самом месте, где некогда, возможно, стоял сам Ромул.

Прежде всего я решил войти в ту дверь, которая находилась напротив меня. Переступив ее порог, я оказался посреди маленькой комнатушки. Ее стены были расписаны богами и демонами в этрусском стиле. На одной из картин был изображен человек с завязанными глазами. Его жестоко терзала собака или волк, причем зверя держало на поводке какое-то человекоподобное существо с длинным носом и ушами демона смерти. На другой фреске двое обнаженных мужчин сцепились в смертельной схватке, а со стороны за ними наблюдали женщины в жреческом одеянии. Один из участников поединка, схватив другого за горло, пронзил его мечом насквозь, а тот вонзил свое оружие в бедро победителя. Кровь из их ран текла ручьем. На третьей стене воин в старинных доспехах, держа за волосы сидящего перед ним на земле пленника, перерезал ему горло.

Хотя я человек не суеверный, но эти древние картины внушали ужас. Неужели эти давно забытые культовые обряды были угодны Сатурну? Неужели подобные сцены происходили в те времена, когда в храме проводились обряды посвящения? Это было не простое кровопролитие, к которому мы привыкли, но религиозное ритуальное зрелище. Мы восхищаемся нашими богами, покровителями сельского хозяйства, ремесел и войн, но не питаем никакой симпатии к кровожадным божествам преисподней. Очевидно, наши предки не были столь разборчивы в своих пристрастиях.

Надо бы позвать сюда Катона, подумал я. Увидев эти картины, он, возможно, обратится к Сенату с прошением вернуться к человеческим жертвам, поскольку таковые были приняты во времена наших предков.

На полу громоздилась какая-то куча, покрытая сверху большим куском ткани. У входа я обнаружил стенную нишу и поставил в нее лампу. Потом подошел и приподнял с пола ткань. Под ней оказалась груда оружия, в основном мечи и короткие копья, отливавшие блеском металла в отсветах пламени. Я увидел большой гладий — меч легионеров, который встречался во всевозможных формах, как более поздних, так и более ранних, относящихся к временам Сципиона и Пунических войн. Тут также хранился длинный кавалерийский меч, спата, и множество гладиаторского оружия. Некоторые из сложенных в куче копий обычно применялись на охоте, например копье с широким лезвием для охоты на кабанов. Иные, такие как легкий дротик и тяжелый пилум, применялись во время войн. Причем оба эти вида оружия были устаревшего типа.