Джон Робертс – Королевский гамбит (страница 17)

Помпей подал знак, и вперед вышел молодой человек. По всему было видно, что он очень волновался, обнаружив себя перед ныне притихшим собранием сильных мира сего. Это был военный трибун, который не успел даже сменить перед своим выступлением грязную походную тунику, весьма износившуюся под воинскими доспехами. По старинному обычаю он сбросил свое оружие и военное снаряжение у городских ворот, оставив при себе лишь военный ремень с брелком и украшенные бронзой поножи. Его походные башмаки, подбитые большими сапожными гвоздями, громко отстукивали каждый его шаг по мраморному полу. Я был с ним не знаком, но решил непременно исправить эту ошибку сразу после заседания.

Гортал поднялся со своего места, которое находилось в самом нижнем ряду, и повернулся лицом к сенаторам. Его ослепительной белизны тога была изящно наброшена на плечи в свойственной ему одному манере. Это выглядело столь впечатляюще и величественно, что трагические актеры впоследствии начали ему подражать.

— Отцы отечества, — раздался его дивной красоты голос, — этот трибун, Гней Квинтилий Карбон, сегодня прибыл из восточных легионов с донесением от полководца Лукулла. Прошу вас внимательно его выслушать.

Гортал сел в свое кресло, а трибун достал из кожаного футляра свиток. И, не успев развернуть его, произнес:

— Полководец Луций Лициний Лукулл приветствует благородный Сенат и граждан Рима.

Поначалу его речь была робкой, но с каждым словом обретала уверенность.

— Отцы отечества, — продолжал вещать он, — обращаюсь к вам, чтобы сообщить о нашей победе на Востоке. Больше года тому назад разбив войска Митридата в великой битве при Кабире, я посвятил себя управленческим обязанностям здесь, в Азии. Тем временем подчиненные мне военачальники уничтожали последние очаги сопротивления и боролись с партизанами в горах. Ныне я имею честь сообщить о том, что Понт, Галатия и Вифиния находятся полностью под властью Рима. Митридат сбежал в Армению и ныне скрывается у своего зятя Тиграна в Армении.

При этих словах значительная часть Сената, поддерживающая Лукулла, вскочила со своих мест, приветствуя известие громкими аплодисментами и радостными возгласами. Остальные выражали свой восторг более сдержанно, а финансовые и политические противники полководца-победителя старались ничем не выдать своей злобы и разочарования. В самом деле, разве можно было открыто порицать великую победу Рима? Кажется, я радовался громче всех. Когда ликование стихло, Карбон продолжил чтение.

— Но несмотря на столь значительную победу, Восток будет представлять для Рима опасность до тех пор, пока Митридат жив и находится на свободе. Тигран выказал откровенное неповиновение Риму, предоставив убежище понтийскому правителю. Поэтому я предлагаю ввести в Армению легионы и потребовать выдачи Митридата. Если он откажется, я пойду на него войной. Да здравствуют во веки веков Сенат и народ Рима!

Противники Лукулла пришли в ярость. Объявить войну иностранному правителю без соответствующей санкции Сената — это уже было слишком! Такого нарушения закона ему простить не могли. Раздались возгласы, требующие отозвать Лукулла и даже предать его казни. Наконец со своего места поднялся Гортал, и вмиг воцарилась тишина. По традиции ни один консул не может выступить, если ему не позволит Сенат.

— Отцы отечества, призываю вас к благоразумию. Давайте разберемся в том, что на самом деле хотел нам сказать полководец Лукулл. — Большой профессионал в защите подсудимых, Гортал начал перечислять неоспоримые факты: — Во-первых, он положил конец партизанской войне. И при этом, прошу заметить, обратился к нам не затем, чтобы устроить по этому поводу триумфальное шествие. Во-вторых, он не говорил о том, что введет войска в Армению, а лишь предлагает сделать это. Следовательно, он оставил решение за нами, и оно еще может быть изменено. В-третьих, он не утверждал, что собирается «вторгнуться» в Армению, а сказал, что просто хочет ввести в эту страну свои легионы.

Как можно ввести войска в независимое государство без его разрешения и при этом не вторгнуться в его пределы, для меня до сих пор остается загадкой, однако Гортал всегда слыл чрезвычайно талантливым крючкотвором.

— В-четвертых, Лукулл вовсе не намеревается нападать на войска Тиграна, а лишь желает потребовать выдачи Митридата. Разве можем мы упрекнуть его в несправедливости такого требования, если учесть, какой огромный ущерб нанес Риму этот грозный правитель? Поэтому давайте с удовлетворением примем то, что уже сделано, и направим наших представителей к победителю Лукуллу, чтобы выяснить его истинные намерения и передать ему волю Сената. Нам нет никакого смысла торопиться. Его легионы не оставят свои зимние квартиры по крайней мере еще месяца три, ибо новые боевые действия в Азии начнутся не раньше марта. Да минуют нас страсти партизанской войны! И да будет римская армия радовать нас новыми победами над варварами! Вслед за ним встал Цицерон:

— Я совершенно согласен с мнением достопочтенного недавно избранного консула. Нам следует устроить всеобщее торжество в честь победы Рима.

Его предложение было встречено шумным одобрением.

Затем поднялся Помпей. В этот день именно он обладал империей, поэтому Красс хранил молчание, наслаждаясь неловким положением своего извечного соперника. По лицу Помпея можно было без всякого труда догадаться, что у него на уме, достаточно было взглянуть на плотно сжатые челюсти. Он знал, что Лукулл мог расправиться с Митридатом и Тиграном, не оставив на Востоке ни единого врага, которого можно было бы поработить и грабить. Оставалась только Парфия, которая, как назло, не давала никаких поводов к войне. Кроме того, ядро парфянской армии составляли горные лучники, поэтому даже такому опытному тактику, как Помпей, вряд ли удалось бы одолеть их без больших потерь. Нам, римлянам, нет равных в пешем бою и в тактике осады, однако в молниеносных набегах и в сражениях с невидимым противником мы далеко не столь сильны.

— Насчет предложенного военачальником Лукуллом проникновения в Армению, — отличная формулировка, отметил про себя я, — говорить я воздержусь. Ибо к тому времени, когда он собирается это сделать, я уже эту должность занимать не буду. Сейчас же я провозглашаю день всенародного торжества с благодарственными жертвоприношениями всем богам государства. Давайте отложим на сегодня все прочие дела и обратимся к народу.

С радостными возгласами мы двинулись к выходу. По дороге я буквально наткнулся на Сергия Катилину и не удержался, чтобы не съязвить:

— Совсем неплохо для человека, статую которого разрушила молния, верно?

— Это еще не конец истории. И до марта многое может измениться. Если хочешь знать мое мнение, ничтожная кампания против партизан еще не повод для торжества.

Одним из вечных зол Рима было то, что для получения разрешения у Сената на празднование Триумфа полководцу надлежало одержать решительную победу, удовлетворяющую трем условиям. Первое: положить конец войне. Второе: расширить границы римских владений. И третье: устлать землю тысячами вражеских тел. Помимо жажды наживы и политического могущества наши военачальники питали неодолимую страсть к триумфальным празднованиям, что беспрестанно заставляло нас вести несправедливые войны.

Обстановка на площади разительно переменилась. Человеческое стадо, сквозь которое нам с таким трудом приходилось протискиваться, ныне обрело самую что ни на есть организованную форму. Ликторы и глашатаи разделили людей по древнему принципу — на трибы. На переднем фланге, лицом к ростре, чинными рядами стояли члены центуриата, плебейского совета и сословия всадников. Передний ряд занимали народные трибуны. Не без удовольствия я про себя отметил, что члены этих советов успели переодеться в свои лучшие тоги, предназначенные специально для столь торжественных случаев. Царивший между ними безупречный порядок свидетельствовал об их готовности принять весть о победе или поражении Рима с достоинством, как подобает истинным гражданам Рима. В такие минуты я испытывал неподдельную гордость за свое государство.

Консулы, цензоры и преторы взобрались на ростру и встали под бронзовыми носами побежденных вражеских кораблей. Тишина стояла необычайная. Первым ее нарушил Помпей, который, прежде чем начать говорить, сделал шаг вперед. За его спиной стоял главный из глашатаев — такого оглушительного голоса, как у него, я в своей жизни ни разу не слышал. Он усиливал голос Помпея, а другие герольды, равномерно распределившиеся по толпе, передавали его задним рядам. Так народ узнал о событиях на Востоке.

Конец обращения консула к народу потонул во всеобщем ликовании. Пожалуй, больше всех остальных в Риме ненавидели Митридата, злостного врага римских граждан и их азиатских союзников. Людям вообще свойственно направлять свои страхи и ненависть на одного человека, предпочтительно чужестранца. Так или иначе, но теперь все ощущали, что Митридату пришел конец. Правда, Помпей прямо не сказал о намерении Лукулла вторгнуться в Армению, а лишь сообщил, что тот собирается потребовать от Тиграна выдать Митридата.

В честь этого случая Помпей объявил о дополнительной раздаче хлеба и вина, а также назначил день скачек, которые должны были состояться через неделю. В ответ на это сообщение люди разразились еще более громкими возгласами ликования, после чего толпа стала расходиться. Всем не терпелось поскорее попасть в храмы, чтобы поглядеть на жертвоприношения. Туда их влекли не только врожденная страсть к ритуалам и благодарность богам за победу Рима, но и более прозаичные мотивы. После таких жертвоприношений оставалось много мяса, которое было принято разрубать на куски и раздавать народу.