Джон Рескин – Когда-то тому назад... Сказки английских писателей (страница 21)

— Ну, вот и все.

Голос был какой-то скрипучий и шел, казалось, откуда-то сверху. Мейми подняла голову и увидела, как огромный вяз потягивается и зевает.

Только она хотела воскликнуть: «Я и не подозревала, что вы умеете говорить», — как металлический голос, который, казалось, принадлежал колодезному черпаку, обратился к вязу: «Там у вас наверху, наверно, ужасно холодно?», — на что вяз ответил: «Не очень, но от долгого стояния на одной ноге она сильно затекает», — и яростно захлопал руками, как хлопает кучер, прежде чем тронуться.

Мейми с удивлением увидела, что множество других деревьев делало то же самое. Она прокралась на Тропу Малышей и там спряталась под остролистом, который пожал плечами, но, по-видимому, особо не возражал против этого.

Холода Мейми совсем не чувствовала. На ней было красновато-коричневое пальто с поднятым капюшоном, из-под которого виднелось только её милое личико да несколько кудряшек. Все остальное было спрятано под таким количеством теплых одежек, что Мейми напоминала шар. В талии она доходила до сорока дюймов.

Тем временем на Тропе Малышей происходило множество событий. Мейми пришла туда в тот самый момент, когда магнолия и персидская сирень перешагнули через поручни и быстро зашагали по аллее. Конечно, они двигались несколько неуверенно, но это оттого, что опирались на костыли. Куст бузины проковылял через тропу и остановился поболтать с молодой айвой и её подружками. У всех были костыли, которыми служили деревянные палки, что привязывают к молодым деревьям и кустам. Мейми часто их видела, но только сейчас поняла, для чего они служат.

Она посмотрела по сторонам и увидела эльфа. Это был эльф — уличный мальчишка, он бежал по тропе и закрывал плакучие деревья. Делалось это очень просто: он нажимал пружинку, спрятанную в стволе, и деревья закрывались, словно зонтики, осыпая снегом стоящие внизу растения.

— Гадкий, противный мальчишка! — в негодовании воскликнула Мейми. Она хорошо знала, каково это, когда снег падает тебе за шиворот.

К счастью, проказник эльф был уже далеко, зато её услышала хризантема и воскликнула, явно кого-то ища:

— Скажите, пожалуйста! Что это такое?

После этого Мейми не оставалось ничего другого, как выйти из укрытия и показаться, что немало удивило все растительное королевство.

— Лично нас это, конечно, совершенно не касается, — произнес бересклет после того, как они все вместе пошептались, — но ты сама прекрасно знаешь, что тебе не полагается здесь находиться.

Так что нам, наверно, следует сообщить о тебе феям. Как ты сама считаешь?

— Я считаю, что это вовсе ни к чему, — ответила Мейми. Её слова сильно всех озадачили, и они с раздражением ответили, что если она так считает, то они с ней спорить не собираются. — Я не стала бы вас просить, — продолжала убеждать их Мейми, — если бы считала это нечестным.

Конечно, после этих слов они просто не могли её выдать. Одни сказали: «Увы!», другие — «Такова жизнь!», — они умели быть ужасно язвительными. Мейми стало жаль тех, у кого не было костылей, и она от чистого сердца предложила им:

— Прежде чем отправиться на бал фей, давайте я помогу вам прогуляться и пройдусь с каждым по очереди: вы сможете на меня опереться.

Тут все дружно захлопали в ладоши, и Мейми стала брать одно растение за другим и гулять с ними по тропе взад-вперед, обнимая самых хрупких рукой или пальцем и ставя их ногу прямо, когда она выворачивалась слишком уж нелепо. С иноземными растениями она обходилась так же любезно, как и с английскими, хотя и не понимала ни одного их слова.

В целом они вели себя неплохо, хотя одни хныкали, что с ними гуляют меньше, чем с Нэнси, Грэйс или Дороти, а другие кололись шипами. Правда, у них это получалось совершенно нечаянно, поэтому Мейми, которая к тому же была настоящая леди, не плакала. От долгой ходьбы Мейми устала, ей хотелось поскорее отправиться на бал, но зато она перестала бояться. Объяснялось это просто: уже наступила ночь, а в темноте, как вы помните, Мейми всегда вела себя странно.

Однако растения вовсе не собирались отпускать девочку.

— Если феи тебя увидят, — объясняли они, — то обязательно что-нибудь с тобой сделают: или убьют, или заставят нянчить их детей, или же превратят в какую-нибудь зануду, вроде вечнозеленого дуба. — При этом они с притворной жалостью посмотрели на вечнозеленый дуб. Дело в том, что каждую зиму все растения охватывала страшная зависть к семейству вечнозеленых.

— Ха-ха! Неужели? — язвительно ответил дуб. — Вы бы только знали, как удобно стоять здесь застегнутому на все пуговицы и смотреть, как вы, несчастные голыши, трясетесь от холода.

После этих слов все погрустнели (хотя, по правде говоря, они первые стали цепляться к дубу) и начали рисовать Мейми ужасную картину тех бедствий, которые будут её подстерегать, если она все-таки решится пойти на бал.

Орешник поведал ей, что на этот раз весь двор против обыкновения пребывал в дурном расположении духа, и причина этого крылась в том, что недавно прибывший с Востока Герцог Рождественских Маргаритой испытывал танталовы муки из-за того, что его сердце оставалось холодно ко всем тем прекрасным дамам, у которых он искал избавления от своего недуга — неспособности любить. Он пробовал полюбить множество дам во многих странах, но не смог полюбить ни одну. Королева Маб, повелительница Сада, не сомневалась, что её фрейлинам удастся обольстить герцога, однако, по словам доктора, его сердце оставалось, увы, таким же холодным, как и всегда. Этот довольно неприятный доктор, состоящий при герцоге в должности личного врача, ощупывал сердце герцога сразу после появления каждой очередной дамы, а потом качал лысой головой и бормотал всегда одно и то же:

— Холодное, совершенно холодное.

Честь королевы Маб, естественно, была задета. Сначала она приказала своему двору рыдать девять минут подряд, а потом обвинила во всем купидонов и издала указ, повелевающий им носить шутовской колпак до тех пор, пока замерзшее сердце герцога не растает.

— О, мне бы так хотелось увидеть купидонов в шутовских колпачках! — воскликнула Мейми и побежала их искать. С её стороны это был очень рискованный шаг, потому что купидоны терпеть не могут, когда над ними смеются.

Где дается бал фей — узнать всегда легко: между этим местом и всеми населенными частями Сада натянуты ленты, по которым приглашенные могут следовать на бал не замочив бальных туфель. На этот раз ленты были красные и очень красиво выделялись на белом снегу.

Немного пройдя вдоль одной из них и никого не встретив, Мейми наконец увидела приближающуюся кавалькаду фей. Было похоже, однако, что они возвращаются с бала, и это немало удивило Мейми. Она едва успела спрятаться: согнув колени и раскинув в стороны руки, она притворилась садовой скамейкой. Кавалькада состояла из шести всадников спереди и шести сзади, посредине шла чопорная дама, за которой два пажа несли длинный шлейф, и на этом шлейфе, словно на диване, полулежала хорошенькая юная фея.

Именно так принято путешествовать у фей-аристократов. Вместо платья на ней был надет золотой дождь, однако внимание Мейми привлекал отнюдь не он, а голубая и удивительно бархатистая шея юной особы, как нельзя лучше оттенявшая бриллиантовое колье. Феи благородного происхождения добиваются такого восхитительного голубого цвета следующим образом: они прокалывают кожу, и выступившая голубая кровь окрашивает шею. Только манекены в окнах ювелирных магазинов могут сравниться с ярким блеском бриллиантовых колье на голубых шеях фей.

Мейми также заметила, что вся кавалькада, по-видимому, пребывала в сильном возбуждении: феи задирали нос выше, чем это следует делать даже феям. Из этого Мейми сделала вывод, что перед ней, должно быть, одна из фрейлин, услышавших от герцогского доктора его неизменные слова: «Холодное, совершенно холодное».

Мейми пошла вдоль ленты дальше и дошла до подсохшей лужи, над которой лента висела словно мост. В эту лужу упала какая-то фея и теперь тщетно пыталась выбраться из нее. Сперва эта крошка ужасно испугалась появления Мейми, которая с самыми добрыми чувствами бросилась ей на помощь, но скоро она уже сидела на руке у Мейми, весело болтая. Она рассказала Мейми, что её зовут Брауни, что она идет на бал и надеется завоевать любовь герцога, несмотря на то, что она всего-навсего простая уличная певица.

— Конечно, — добавила она, — я не очень красива.

От этих слов Мейми стало неловко, потому что крошечное создание и впрямь не отличалось красотой по сравнению с другими феями. Девочка никак не могла придумать, что же сказать в утешение.

— Мне кажется, вы думаете, что у меня нет никаких шансов, — неуверенно произнесла Брауни.

— Этого я не говорила, — вежливо ответила Мейми. — Конечно, твое лицо немножечко простовато, но… — Да, положение у Мейми было действительно неловкое.

К счастью, она вспомнила, как её отец однажды посетил благотворительный базар, где за полкроны можно было увидеть самых красивых женщин Лондона. Вернувшись домой и увидев свою жену, он, однако, не испытал ни малейшего разочарования.

Напротив, он сказал: «Ты и представить себе не можешь, дорогая, какое это облегчение снова видеть милое, простодушное лицо».

Когда Мейми рассказала Брауни эту историю, та воспряла духом. Она больше ни капельки не сомневалась, что станет избранницей герцога, и со всех ног помчалась по ленте, на прощание крикнув, чтобы Мейми не ходила на бал, потому что королева может её за это наказать.