Джон Райт – Золотой Век (страница 96)
Мог ли Навуходоносор повлиять на констеблей и разжечь таким образом вражду Йронджо с Фаэтоном? Ей бы ненавистники Фаэтона только обрадовались. В магазине Йронджо продавалась цепь самоанализа, с помощью которой можно настроить циклы сна и сновидений так, чтобы они восстановили, отладили и срастили истощённые нервные пути в искусственном мозговом веществе так же, как естественный сон чинит мозг натуральный. Не поругайся он с Йронджо, он бы сейчас не сходил с ума.
Обязанности констеблей описывал закон, но в законе есть и неясные места, и вольность в толковании, и можно предположить, что в этих рамках констебли стремились причинить Фаэтону как можно больше вреда, не пересекая строгих границ допустимого, разумеется. Если так, то лучше было не всплывать туда, где констебли вились роем.
А внизу не было ни одного.
Нельзя и сомневаться в том, что нехватка сна не дала Фаэтону сдержать злобу во время спора. Мозг страдал всё сильнее — голова кружилась, тошнило, силы иссякали. Скоро он от этого умрёт.
Разложение нервных путей всё ускорялось, и без цепи самоанализа Фаэтон не мог привести сложные структуры мышления в порядок.
На дне он не мог ничего, он мог только лечь, спятить окончательно и умереть.
Нехватка сна губит.
Как и недостаток мечты. [13]
Полоса разрушений оборвалась на краю длинного обрыва. Тут прокатилось что-то крупное, продавило следы-рытвины в грязи, оцарапало кораллы вокруг себя, лишив их корки цвета. Фаэтон ступил на склон и спустился в зеленоватый мрак.
Фаэтон устал куда сильнее, чем от себя ожидал. Он брёл по склону всё дальше и дальше, погружался всё глубже и глубже, помрачённый, уже давно потерял путь из обломков, уже забыл, зачем, куда и по какой прихоти шёл.
Темнело — он зашёл очень глубоко. Каждый шажок поднимал вялые клубы ила, напоминающие крылья.
В груди резко кольнуло. Фаэтон очнулся. Специальный орган, встроенный в лёгкое, болел. Такие модификации появились на заре космобиотехнологий — ещё во время первого Орбитального Города — и они определяли нехватку кислорода (нос неулучшенного человека такого не унюхает), посылали болевые сигналы при гипервентиляции, при гипо- и аноксии.
Он задыхался, и этого не замечал.
Фаэтон сонно открыл мыслительное пространство и запросил у костюма отчёт. Когда система загрузилась, голова заболела, как от удара ножом. Иконки уползали от мутнеющего взгляда.
Отчёт резко и путано вплёлся в мысли.
Да, наносистемы брони пострадали, но Фаэтон не ожидал, что повредятся и аварийные процедуры.
Какой-то Сырой захотел веселящего газу, и поэтому перепрограммировал сворованный кусок наноматериала на производство закиси азота вместо кислорода, для чего затёр все требования системы безопасности. Когда костюм собрали назад, ошибка в репликаторе перенесла его версию программы в основную процедуру жизнеобеспечения, и поэтому с каждым выдохом Фаэтона костюм улавливал углекислый газ и собирал из него газ веселящий.
Подпорченный монитор безопасности догадался не пускать закись азота в дыхательную систему, но не сообразил обратиться к хозяину, или как-нибудь избавиться от газа, и поэтому решил его сохранить. Молекулы газа отправились на хранение в микрокарманы и вытеснили собой кислород.
В костюме было множество микрокарманов — пузырьков, в которых ждали сборки в что-то полезное атомы золота и углерода, замороженный оксид азота, водородные цепочки и прочие материалы. Молекулы в них лежали плотными рядами, но конструкция не предусматривала проверку содержимого, и если вдруг у молекулы оказывалась неправильная ориентация или спин, механизмы костюма не могли её опознать и захватить. Разумеется, у закиси азота спин, температура, композиция не подходили для кислородных карманов, и перекошенные молекулы испортили практически все наноманипуляторы костюма. Ребёнок бы справился разобрать молекулы окружающей воды и вытянуть кислород, но все пригодные на это поры заклинило, и их ремонт занял бы час. Фаэтон не знал, сможет ли задержать дыхание на столько.
Даже если снять броню, наверх не вынесет — из-за космических модификаций тело Фаэтона потеряло плавучесть. Кессонную болезнь он может и переживёт — осмотическая прослойка в венах, очередная модификация, отсекла бы выделившиеся пузырьки азота. Но хватит ли силы выплыть самому? Насколько далеко поверхность? И как найти костюм на дне океана потом?
Фаэтона пронзила жалость и ненависть к самому себе. Почему он, вернув костюм, от которого зависела жизнь, не удосужился проверить все детали, все системы, каждую строчку прошивки? Почему? Да потому, что холёный аристократик, за которого договаривались, думали и желали машины. Он не выучился выдержке, прозорливости, скрупулёзности, не осознавал основ выживания.
Давясь желчью, Фаэтон подумал команду сброса, и пластины костюма рассыпались вокруг. В лицо ударила, ослепила чернейшая вода, чёрная подкладка спешно пыталась помочь, добавить плавучести, надуваясь в пузыри водорода около груди и вокруг плеч.
Его доспех, прекрасный доспех, значивший столь много ещё час назад, стремительно тонул во тьме.
Фаэтон оттолкнул дно, взмахнул руками и ногами и попытался выгрести тяжёлое тело вверх.
Вверх. Ледяная вода мгновенно отняла тепло. Гребки обмякли.
Вверх. Схватка усилилась. Он потерял направление.
Вверх. Он запутался в мягких объятиях водорослей.
Вверх. Впереди звёзды. Где звёзды? Он потерян. Потерял звёзды.
Что за огоньки приближаются? Феи с фонариками, пришли поздравить в победный час? Или в глазах умирающего рябило перед обмороком?
Наступило ничего.
КОШМАР
— Душенька, зачем ты жива?
Слова всплыли, словно вырванные из мифа, из сновидения.
— Дафна. Дафна сказала…
Фаэтон расслышал собственный заплетающийся голос. Он говорил вслух? Слова на шкатулке — они списаны из эпопеи Дафны в его честь. [14] До того, как захлебнулся и утонул.
— Значит, для неё ты жив, дитя?
Фаэтон распахнул глаза и ничего не увидел — лишь зеленоватый сумрак и муть.
Тело дёрнулось. Онемевший Фаэтон висел в толще воды и пошевелиться не мог — то ли лоза, то ли какие-то разумные угри мягко, но крепко обвязали его.
— Не высвобождайся, дитя, если не хочешь вред себе нанести. Около — пузырь твоего воздуха, наши дельфины всплывают на поверхность, вдыхают там, погружаются вглубь, выдыхают здесь.
Фаэтон снова попробовал говорить, и на этот раз голос стал чист.
— С кем имею честь общаться?
— Ах, он вежливое дитя, разве нет? Мы — Старица Моря.
Её речь проходила каналы связи в подкладке костюма и звучала сразу в мыслительном пространстве. В рот Фаэтона входила трубка, видимо, медицинского назначения, остальные лозы словно приложили к телу вату. Предплечье было истыкано иглами, чёрное нановещество бодро текло по коже, собирая и развёртывая в себе химикаты. Тепло от реакций приятно согревало Фаэтона.
Фаэтон поводил глазами и сначала ничего не увидел, но потом слева и справа промелькнули серые тени. Подплыла пара дельфинов, и пузырьки свежего воздуха с журчанием заполнили пространство около головы. Фаэтон услышал пронзительное дельфинье щебетание.
— Спасибо, мадам, моя благодарность безгранична. Но всё же обязан предостеречь, что я в ссылке, и те, кто мне помогут, тоже подпадут под запреты Наставников.
— Дельфины наши послушны своей сути, и суть велит заботиться о страждущих. Кружись тут акула рядом, эта частица ума нашего вела иначе бы. Жизнь такова.
(Чем же голос так напоминал о воспоминании давно пропавшей юности — о матери, о Галатее? Может, тем, как величественно, как породисто, как веско он звучал…)
— Ага. Простите, Мадам, но, несмотря ни на что, Вас могут признать виновной за оказанную мне щедрость.
— Дитя и воспитанно, и благородно! Хочешь защитить нас? Нас? — в голосе слышался отзвук исполинского веселья.
— Влияние колледжа Наставников обширно!
— А мы обширней океана. Мы в водорослях, кораллах, прахе на дне, взвешиваем, плывём, тепло отдаём и храним. Вплетены мы в разумы тварей морских, мысль наша бежит от мозга к мозгу то стремительнее молнии, то неспешно, веками, растворена в океанских течениях. Через века и секунды мысль соберётся назад, станет новой формой, росой над нежным тропиком, полетит в приарктических штормах.
Вдох наш усмиряет ураган, наш выдох толкает торговые ветра, мы Гольфстрим изгибаем, мы движем течениями и противотоками, как многокилометровыми рукавами, и одновременно ведём счёт каждой клетке планктона, дающей воздух миру вашему. Хищники, жертвы догоняют друг друга, текут и перетекают, как кровь из вены в артерию, движимая биением сердца могучего. Наши части древнее любой жизни, древнее остальных Цереброваскулярных, древнее всех Композиций, кроме одной. Дорогое дитя, ты и вообразить нас не можешь — так как представить, что мы испугаемся твоих Наставников? О мире на суше ничего не знаем, а Наставники на ней нам безразличны. Только единственный человек Земли нам по имени известен, один он судьбой своей восхищает вековые, всемирные мысли.
Фаэтон знал, что в Золотой Ойкумене, кроме Старицы Моря, никого подобного не обитало. Сочетание Цереброваскулярной нейроформы с ментальной архитектурой Композиции конгресс психиатров-конформуляторов признал чрезмерно странным. Она была такая одна.