Джон Пэрис – Кимоно (страница 41)

— Мисс Смит, — начал он наконец, — вы думаете быть счастливой с Реджи?

— Так он говорит, большой капитан, — отвечала маленькая полукровная девушка, странно скривив губы.

— Если вы не будете счастливы, Реджи не будет тоже; а если никто из вас не будет счастливым, то вы пожалеете, что поженились.

— Но мы еще не женаты, — сказала девушка, — мы только помолвлены.

— Но ведь вы же поженитесь когда-нибудь, я предполагаю?

— В этом году, в будущем году, когда-нибудь, никогда! — смеялась Яэ. — Это так удобно — быть помолвленной и такая прекрасная защита. Если бы я не была помолвлена, все старые кошки, как леди Цинтия и другие, говорили бы, что я флиртую. Но теперь я помолвлена, и мой жених налицо, чтобы защищать меня. Поэтому они не смеют ничего сказать, а если говорят, это доходит до него, и он сердится. Вот я и могу делать все, что хочу, потому что помолвлена.

Это было для Джеффри откровением совсем новой морали, и ему пришлось отказаться от текста проповеди, заготовленного им. Она была такой же развращенной, как сам Реджи; но в противоположность ему не сознавала своей развращенности.

— Значит, выйдя замуж, вы будете флиртовать? — спросил ее собеседник.

— Я думаю, — сказала Яэ серьезно. — Кроме того, Реджи нужно только одевать меня да писать обо мне музыку. Если бы я была всегда одинаковой, как скучные английские жены, он создал бы не много музыкальных мотивов. Реджи очень похож сам на девушку.

— Реджи слишком хорош для вас, — сказал англичанин грубо.

— Я так не думаю, — отвечала Яэ. — Не я хочу Реджи, а Реджи нуждается во мне.

— Чего же вы тогда хотите?

— Я хотела бы крупного, большого мужчину с руками и ногами, как у борца. Человека, который охотится на львов. Он поднимал бы меня, как вы сделали это в Камакуре, большой капитан, и подбрасывал на воздух и ловил опять. И я хотела бы взять его у женщины, которую бы он любил, так чтобы он ненавидел меня и бил бы меня за это. И когда он увидел бы на моей спине следы хлыста и кровь, он любил бы меня опять так сильно, что делался бы слабым и послушным, как ребенок. Тогда я заботилась бы о нем и кормила его, и мы вместе пили бы вино. И мы ездили бы на долгие прогулки вместе, верхом, при лунном свете, несясь по песку на краю моря!

Джеффри смотрел на нее с тревогой. Не сошла ли она с ума? Девушка вскочила и положила свои маленькие руки на его плечи.

— Ну, большой капитан, — вскричала она, — не пугайтесь! Это только один из мотивов для рояля Реджи. До него я никогда не слышала таких песен. Он играет их и объясняет мне, что значит каждая нота; и потом играет все снова, и я могу видеть всю историю. Вот почему я и люблю его — иногда!

— Так, значит, вы любите его? — Джеффри трогательно добивался чего-нибудь, что он мог бы понять и схватить у этой ускользающей, неуловимой девушки.

— Я люблю его, — сказала Яэ, танцуя на краю обрыва, — и люблю вас, и люблю всякого мужчину, достойного любви.

Они вернулись к озеру в молчании. Проповедь Джеффри не состоялась. Эта девушка была совершенно вне круга его кодекса хорошего тона. Он мог бы с таким же успехом проповедовать вегетарианство леопарду. Но она привлекала его, как привлекала всех мужчин, если они не была так сухи, как Обри Лэкинг. Она была так изящна, так хрупка и так бесстрашна. Жизнь не дала ей удачи; и она взывала к рыцарским инстинктам мужчины с такой же силой, как и к его менее благородным страстям. Она так была похожа на мотылька, и сжигающая лампа жизни имела для нее такую фатальную притягательную силу.

Ветер дул прямо к берегу. В бухте Шобу-га-Хама было очень мелко. Как ни старался Джеффри, он не мог направить яхту в открытые воды озера.

— Мы на мели, — сказал Джеффри.

Под конец он должен был сойти в воду и брести в ней босыми ногами, таща лодку за собой, пока Яэ не сказала, что ватерлиния понизилась и лодка слушается руля.

Джеффри влез в лодку весь мокрый. Он отряхивался, как большая собака после купания.

— Реджи никогда не сделал бы это, — сказала Яэ со страстным восхищением, — он боялся бы простудиться.

Наконец они приехали к ступеням дачи. Оба были голодны.

— Я сейчас позабочусь о завтраке, большой капитан, — сказала Яэ, — Реджи не вернется.

— Почему вы знаете?

— Потому что я заметила, как Гвендолен Кэрнс прислушивалась вчера вечером, когда он говорил со мной через большую трубу. Она рассказала леди Цинтии, а это значит, что на следующий день у Реджи будет целая груда дел, чтобы он не мог проводить время со мной. Вы видите! О, как я ненавижу женщин!

После ланча все в Чузендзи отправляются спать. Пробуждаются около четырех часов, и тогда белые паруса, скользя, как лебеди, выплывают из зеленых бухт. Одни ищут встреч, другие избегают их. Одни плывут рядом вдоль озера по направлению ветра. Одни кокетничают друг с другом, подобно мотылькам, или же прячутся в одну из закрытых бухт, составляющих главную прелесть озера, там распаковываются корзины, появляются бутерброды и печенье, собирают сухие ветки для костра, и через час, а то и больше беспокойной суеты котелок наконец закипает.

Из всех японских мест для праздничных прогулок, говорит Реджи Форсит, Чузендзи самое аристократичное и самое приятное: это единственное место во всей Японии, где иностранцев действительно любят и уважают. Они здесь щедро тратят деньги, не сорят и не ссорятся. Тип охотника за женщинами, тянущего виски, навлекший на нас такую немилость в открытых портах, здесь неизвестен. Здесь горцы-туземцы — грубые и необразованные дикари, но они честны и прямодушны. Мы легко входим с ними в соглашение, как и с нашими крестьянами. На деревенской улице Чузендзи я видел, как молодой английский офицер посвящал в тайны крикета сыновей лодочников и плотовщиков.

В Чузендзи не бывает японских посетителей за исключением пилигримов, которые собираются к озеру во время сезона, чтобы подняться на святую гору Нантаи. Это туземцы, деревенские жители Японии, кому посчастливилось вытащить жребий в их местном клубе паломничества. Их можно сразу узнать по грязным белым платьям, похожим на саваны, — мужчины и женщины одеты одинаково — по соломенным грибовидным шляпам, по полосам соломенной плетенки, надетым на плечи, и по длинным деревянным палкам, которые они несут, чтобы на них поставили печать горного святилища, когда они достигнут вершины. Эти богомольцы свободно размещаются у храма на берегу озера в длинных бараках, похожих на загоны для скота.

Бесконечные вереницы вьючных лошадей, нагруженных мешками риса и другой провизией, грубые бесполые девушки, ведущие их, и женщины, которые ходили за дровами, и спускаются с горы с громадными вязанками на согнутых плечах, составляют задний план ландшафта Чузендзи.

Джеффри спал наверху в своей спальне. Яэ спала внизу на софе. Он ожидал, что она вернется в отель после ланча, но ее поза говорила: «J’y suis, j’y reste»[34].

Он проснулся, пораженный тем, что девушка стояла у его постели. Затем он понял, что и пробужден был мягким прикосновением ее пальцев к его лицу.

— Проснитесь, большой капитан, — говорила она. — Уже четыре часа, и приплыл ковчег.

— Какой ковчег? — зевнул он.

— Ну, бот посольства.

С несомненным коварством Яэ поджидала прибытия леди Цинтии. Но важная леди уделила ей не больше внимания, чем какой-нибудь вещи из меблировки дома. Зато Джеффри она приветствовала очень сердечно.

— Пойдем пройдемся, — сказала она ему в своей отрывистой манере.

Когда они повернули на улицу деревни, она объявила:

— Я думаю, вы знаете, что самое худшее произошло.

— Относительно Реджи?

— Да, он действительно помолвлен и женится на этой твари. Говорил он вам?

— Как величайшую тайну.

— Ну, он забыл внушить скрытность своей молодой леди. Она рассказывает всем и каждому.

— Нельзя ли его отозвать в Лондон?

— Старик говорит, что это значит толкнуть его с обрыва в пропасть. Он болтает о том, что выйдет в отставку.

— Можно ли вообще что-нибудь сделать?

— Ничего! Пусть женится на ней! Это испортит, конечно, его дипломатическую карьеру. Но ему скоро надоест, когда она примется дурачить его. Он разведется с ней и отдаст всю жизнь музыке, которой, конечно, она и принадлежит. Люди вроде Реджи Форсита, собственно, и вовсе не вправе жениться.

— Но вы уверены, что она хочет выйти за него замуж? — спросил Джеффри. И он передал ей свой разговор с Яэ этим утром.

— Это очень интересно и утешительно, — сказала ее превосходительство. — Так, значит, она пробует сейчас свою силу на вас.

— Этого не может быть! — вскричал Джеффри. — Как! Ведь она знает, что Реджи мой лучший друг и что я женат.

Судейские черты лица леди Цинтии осветились ее юридической улыбкой.

— Вы провели столько сезонов в Лондоне, капитан Баррингтон, и до сих пор еще так невинны.

Они проходили в молчании мимо террас храма по извилистой деревенской улице.

— Капитан Баррингтон, хотите сыграть роль настоящего героя, настоящего театрального героя, из тех, что восхищают галерку.

Джеффри был сбит с толку. Что это, разговор внезапно переходит к любительскому театру? Леди Цинтия ведь любительница крутых поворотов.

— Слыхали вы когда-нибудь о Мэдж Карлайль, — спросила она, — или это было еще задолго до вас?

— Я слышал о ней. Она была знаменитой лондонской кокоткой в дни, когда носили бакенбарды.

— В возрасте сорока трех лет Мэдж решила выйти замуж в третий уже или четвертый раз. Она нашла очаровательного молодого человека с большими деньгами и благородным сердцем, который поверил тому, что Мэдж — женщина оклеветанная. Друзья были очень опечалены участью молодого человека, и один из них решил устроить торжественный обед по случаю помолвки. Посреди празднества явился к влюбленному посланный, под каким-то предлогом вызвавший его домой. Когда он ушел, все остальные принялись наперебой наливать бедной Мэдж всякие напитки. Пить-то она очень любила. Шутка удалась великолепно. Затем один из гостей, прежний любовник Мэдж, намекнул ей, что наверху имеется роскошная спальня. Ведь это же будет просто шуткой! И притом в последний раз! Прощание с прежними днями и тому подобное. Другой гость послал как можно скорее привести молодого человека. Он приехал, увидел все собственными глазами, и брак расстроился.