Джон Пассос – Манхэттен (страница 76)
Несколько секунд Мартин сидел, мигая. Остальные смотрели друг на друга. Потом он вскочил на ноги:
– Я вижу ваши надменные, чванные усмешки! Неудивительно, что у нас больше не может быть ни приличных обедов, ни приличных разговоров… Я должен доказать вам мою атавистическую искренность… – Он начал развязывать галстук.
– Послушайте, Мартин, дружище, успокойтесь, – твердил Рой.
– Не смейте останавливать меня. Я должен ринуться в бездну искренности… Я побегу на черную пристань Ист-Ривер и брошусь в воду.
Херф выбежал за ним на улицу. На пороге Мартин сбросил с себя пиджак, а на углу – жилет.
– Черт возьми, он бежит как олень! – задыхаясь и стукаясь плечами о плечо Херфа, говорил Рой.
Херф подобрал пиджак и жилет, взял их под мышку и вернулся в ресторан. Оба были бледны, когда сели на свои места рядом с Алисой.
– Неужели он действительно утопится? – все время спрашивала она.
– Нет, конечно нет, – сказал Рой. – Он пойдет домой. Он решил разыграть нас, потому что мы все время высмеивали его.
– А что, если он действительно утопится?
– Это будет ужасно… Я очень люблю его. Мы назвали нашего ребенка в его честь, – сказал Джимми угрюмо. – Но если он действительно чувствует себя таким несчастным, то какое право мы имеем останавливать его?
– Ах, Джимми, – вздохнула Алиса, – закажите кофе.
На улице прогудела, прогремела, проревела пожарная машина. Их руки были холодны. Они молча потягивали кофе.
Фрэнси вышла из двери вместе с шестичасовой толпой, стремившейся домой. Дэтч Робертсон поджидал ее. Он улыбался; на лице его играл румянец.
– Что такое, Дэтч, что это? – слова застряли у нее в горле.
– А разве тебе не нравится?
Они пошли по Четырнадцатой улице, поток лиц струился мимо них.
– Все в порядке, Фрэнси, – спокойно сказал он.
На нем было светло-серое весеннее пальто, светлая фетровая шляпа. Новые остроносые красные полуботинки сверкали.
– Как тебе нравится мой наряд? Я себе сказал: ни за что не стоит браться, пока ты не будешь прилично выглядеть.
– Но, Дэтч, откуда все это?
– Пощупал табачную лавку… Да, было дельце…
– Тсс, не говори так громко, кто-нибудь услышит.
– Никто не поймет, о чем я говорю.
Мистер Денш сидел в углу будуара Louis XIV у миссис Денш. Он сидел скорчившись на маленьком золоченом стуле с розовой спинкой. Его огромный живот покоился на коленях. Толстый нос и складки, тянувшиеся от носа к углам широкого рта, образовали два треугольника на его зеленом помятом лице. Он держал в руках пачку телеграмм; сверху синяя расшифрованная бумажка:
– Что это такое?
– Это для миссис, сэр.
– Дайте сюда. От Хиксона? И чего ради она покупает все новые и новые платья, вы можете мне сказать? От Хиксона!.. Откройте… Если платье будет дорогое, я отошлю его обратно.
Горничная осторожно сняла папиросную бумагу. В картонке лежало бальное платье персикового и горохового цвета.
Мистер Денш с грохотом вскочил на ноги:
– Она, наверное, думает, что война еще продолжается… Скажите, что мы этого не примем. Скажите, что Денши тут не живут!
Горничная подхватила коробку, покачала головой и ушла, задрав нос.
Мистер Денш уселся на маленький стул и опять углубился в телеграммы.
– Анни, Ан-ни-и-и! – раздался пронзительный голос из соседней комнаты; затем появилась голова в кружевном чепце в виде фригийского колпака, а за головой – крупное тело, кое-как покрытое халатом.
– Что такое, Денш? Что ты тут делаешь утром? Сейчас сюда придет парикмахер.
– Очень важное дело… Я только что получил телеграмму от Гейнца. Серена, дорогая моя, дела фирмы «Блэкхэд и Денш» очень плохи в Америке и в Европе…
– Да, мадам, – раздался за его спиной голос горничной.
Он пожал плечами и подошел к окну. Он чувствовал себя усталым, больным и отяжелевшим. На велосипеде проехал рассыльный мальчик. Он смеялся, щеки у него были румяные. Денш увидел себя, почувствовал себя на мгновение молодым и стройным, бегущим без шапки по Пайн-стрит много лет тому назад, глядящим искоса на женские ножки. Он отошел от окна. Горничная ушла.
– Серена, – начал он, – неужели ты не можешь понять весь ужас положения?.. Цены на бобы упали… Полный крах… Разорение… Понимаешь, разорение!
– Ну хорошо, мой дорогой, но при чем же тут я?
– Надо экономить. Понимаешь, цены на каучук тоже упали… Это платье от Хиксона…
– Вот это мило! Ты хочешь, чтобы я выглядела на балу у Блэкхэда как сельская учительница, да?
Мистер Денш закряхтел и покачал головой:
– Ах, ты не хочешь понять… Наверно, и бала-то никакого не будет… Слушай, Серена, что я тебе скажу… Я хочу, чтобы ты приготовила один чемодан – так, чтобы мы каждую минуту были готовы к отъезду. Мне нужен отдых. Я думаю поехать в Мариенбад полечиться… Тебе это тоже будет полезно.
Их взгляды вдруг встретились. Все маленькие морщинки на ее лице углубились; мешки под ее глазами были похожи на сморщенные воздушные шары. Он подошел к ней, положил руку ей на плечо и вытянул губы, чтобы поцеловать ее, но она внезапно вспыхнула:
– Я не хочу, чтобы ты совался в мои дела с портнихами… Не хочу, не хочу!
– Ну, поступай как знаешь…
Он вышел из комнаты, вобрав голову в широкие обвислые плечи.
– Ан-ни-и-и!
– Да, мадам.
Горничная вернулась в комнату.
Миссис Денш опустилась на маленькую софу. Ее лицо позеленело.
– Анни, пожалуйста, дайте мне нашатырный спирт и немного воды… И потом, Анни, позвоните к Хиксону и скажите, что платье отослано по ошибке… по ошибке дворецкого… и чтобы его немедленно прислали обратно – я его сегодня надену.
Погоня за счастьем, неотъемлемое право на жизнь, на свободу и… Черная безлунная ночь. Джимми Херф идет один по Сауз-стрит. За пакгаузами корабли вздымают в темную ночь свои зыбкие остовы.
– Честное слово, я отупел, – говорит он громко.
Все эти апрельские ночи, бродя в одиночестве по улицам, он чувствовал, что им завладел какой-то небоскреб – огромное здание, падающее на него с сумрачного неба всеми своими бесчисленными яркими окнами. Пишущие машинки сеют дождь никелевого конфетти в его уши. Кафешантанные певички улыбаются, кивают ему из окон. Элли в золотом платье, Элли из тонких золотых листочков, совсем как живая, кивает ему из каждого окна. И он бродит из квартала в квартал и ищет дверь жужжащего золотооконного небоскреба, из квартала в квартал – и двери все нет. Всякий раз, как он закрывает глаза, его бред завладевает им; всякий раз, как он останавливается и громко спорит с самим собой, произнося цветистые, глубокомысленные фразы, его бред завладевает им. «Молодые люди, чтобы сохранить ваше здоровье, вы должны сделать следующее… Скажите, пожалуйста, мистер, где тут вход? За углом? Сразу же за углом… Одна из двух неизбежных альтернатив: либо уходите, если вы в грязной мягкой рубашке, либо оставайтесь, если вы в чистом крахмальном воротничке. Но какой смысл проводить всю свою жизнь, бегая по Городу Разрушения? Что слышно с вашими неотъемлемыми правами, тринадцать провинций? Его мозг разматывает фразы, он упрямо идет вперед. Ему никуда не хочется идти. Если бы я еще мог верить в слова.
– Здравствуйте, мистер Голдстейн, – весело пропел репортер, пожимая толстую руку, протянутую ему через прилавок табачного магазина. – Моя фамилия Брустер. Я даю хронику происшествий в «Новости».
Мистер Голдстейн был похож на гусеницу; у него был крючковатый нос на сером лице, по обеим сторонам которого совершенно неожиданно торчали розовые настороженные уши. Он подозрительно щурился на репортера.
– Может быть, вы будете так добры рассказать мне о… о происшествии, имевшем место прошлой ночью?
– Ничего я вам не расскажу, молодой человек. Вы напечатаете мой рассказ в газете, а потом у других мальчиков тоже появится желанье ограбить меня.
– Напрасно вы так думаете, мистер Голдстейн. Будьте добры, дайте мне, пожалуйста, одну сигару… Гласность, мистер Голдстейн, по-моему, так же необходима, как вентиляция. Она освежает воздух.
Репортер отрезал кончик сигары, зажег ее и задумчиво посмотрел на мистера Голдстейна сквозь колечко голубого дыма.
– Видите ли, мистер Голдстейн, дело обстоит так, – начал он внушительно. – Нас это дело интересует с общественной точки зрения – вы понимаете? Сюда собирался заехать фотограф, чтобы снять вас. Держу пари, это увеличило бы на ближайшие несколько недель ваши доходы. Но кажется, мне придется позвонить ему, чтобы он не приезжал.
– Так вот, видите ли, – начал мистер Голдстейн отрывисто, – этот негодяй был еще молодой парень… Хорошо одет, новое весеннее пальто и все такое… Входит и просит коробку папирос… «Славный, – говорит, – вечер», открывает коробку, достает папиросу, закуривает. Тогда я замечаю, что у девушки, которая вошла вместе с ним, лицо закрыто вуалью.
– Значит, волосы у нее были нестриженые?