Джон Пассос – Манхэттен (страница 57)
Они вышли на Сорок вторую авеню.
– Ну, Джеймс, я пойду напьюсь на радостях. Подумайте только – наконец-то свобода!
– Прощайте, Джерри. Не делайте глупостей.
Меривейл пошел по Сорок второй авеню. Флаги еще не были убраны; они свисали из окон, лениво колыхались на флагштоках в сентябрьском ветре. Он заглядывал в магазины, проходя; цветы, дамские чулки, конфеты, рубашки, галстуки, платья, цветные материи за сверкающими зеркальными стеклами, поток лиц, мужских, выскобленных бритвой лиц, женских лиц с накрашенными губами и напудренными носами. Кровь бросилась ему в голову. Он чувствовал возбуждение. Он нервничал, садясь в подземку.
– Смотри, сколько у этого нашивок. Все ордена… – услышал он, как перешептывались две девицы.
Он вышел на Семьдесят второй и, выпятив грудь, зашагал по знакомой бурой улице к реке.
– Здравствуйте, капитан Меривейл, – сказал лифтер.
– Ты свободен, Джеймс? – крикнула мать, падая в его объятия.
Он кивнул и поцеловал ее. В черном платье она выглядела бледной и увядшей. Мэзи, тоже в черном, высокая, румяная, появилась позади матери.
– Прямо удивительно, как вы обе хорошо выглядите!
– Конечно, мы здоровы… насколько это возможно. Мы перенесли ужасное горе… Теперь ты – глава семьи, Джеймс.
– Бедный папа!.. Так умереть…
– При тебе этой болезни не было… Тысячи людей умерли от нее в одном только Нью-Йорке.
Он обнял одной рукой Мэзи, другой – мать. Все молчали.
– Да, – сказал Меривейл, проходя в гостиную, – война была нешуточная. – Мать и сестра шли за ним по пятам. Он опустился в кожаное кресло и вытянул лакированные ноги. – Вы себе представить не можете, как это замечательно – вернуться домой.
Миссис Меривейл придвинула к нему свой стул.
– Теперь, милый, расскажи нам обо всем.
На темной площадке перед дверью он прижимает ее к себе.
– Не надо, не надо, не будь грубым. – Его руки, точно узловатые веревки, обвивают ее спину; ее колени трясутся. Его губы скользят к ее рту по скуле, вдоль носа. Она не может дышать, его губы закупорили ей губы. – Я больше не могу.
Он отстраняется. Спотыкаясь, задыхаясь, она прислоняется к стене, поддерживаемая его сильными руками.
– Не надо огорчаться, – шепчет он нежно.
– Мне надо идти, уже поздно… В шесть надо вставать.
– А как ты думаешь, когда я встаю?
– Мама может поймать меня.
– Пошли ее к черту.
– Когда-нибудь я еще не то сделаю, если она не перестанет грызть меня.
Она берет его колючие щеки ладонями и целует его в губы, она оторвалась от него и бежит на четвертый этаж по грязной лестнице. Дверь еще заперта. Она снимает бальные туфельки и бесшумно проходит через кухню; у нее болят ноги. Из соседней комнаты доносится двойной храп ее дяди и тети.
– Это ты, Анна? – слышится сонный, сварливый голос матери.
– Я пью воду, мама.
Старуха, стиснув зубы, со стоном вздыхает, кровать скрипит, когда она поворачивается. Все во сне.
Младенец с маленькими сморщенными кулачками и темно-красным личиком спал на койке парохода. Эллен нагнулась над черным кожаным несессером. Джимми Херф, без пиджака, глядел в иллюминатор.
– Уже видна статуя Свободы… Элли, надо подняться на палубу.
– Еще сто лет пройдет, пока мы доберемся… Иди наверх. Я через минуту поднимусь с Мартином.
– Идем, идем! Мы успеем уложить вещи, пока нас будут брать на буксир.
Они вышли на палубу в ослепительный сентябрьский зной. Вода была индигово-зеленая. Крепкий ветер выметал кольца коричневого дыма и хлопья белого, как вата, пара из-под огромной, высокой арки индигово-синего неба. На фоне туманного горизонта, изломанного баржами, пароходами, заводскими трубами, верфями, мостами, Нью-Йорк казался розовой и белой конусообразной пирамидой, вырезанной из картона.
– Элли, надо вынести Мартина – пусть он посмотрит.
– Он начнет реветь, как пароходная сирена… Пусть уж остается на месте.
Они нырнули под какие-то натянутые канаты и прошли мимо громыхающей лебедки на нос.
– Знаешь, Элли, это лучшее зрелище в мире… Я не думал, что когда-нибудь вернусь обратно. А ты?
– Я всегда рассчитывала вернуться.
– Но не так.
– Да, пожалуй.
– S’il vous plait, madame…
Матрос махал им рукой, чтобы они ушли. Эллен повернула лицо к ветру – ветер откинул ей со лба медные пряди волос.
– C’est beau, n’est-ce pas? – Она улыбнулась ветру, красному лицу матроса.
– J’aime mieux le Havre… S’il vous plait, madame.
– Ну, я пойду вниз, заверну Мартина.
Громкое пыхтенье буксира, шедшего борт о борт с их паромом, заглушило ответ Джимми. Она отошла от него и спустилась в каюту.
У сходней они попали в самую давку.
– Подождем лучше носильщика, – сказала Эллен.
– Нет, дорогая, я все взял с собой. – Джимми потел и спотыкался с чемоданом в руках и свертками под мышкой; ребенок ворковал на руках у Эллен, протягивая маленькие ручки к окружавшим его лицам. – Знаешь, – сказал Джимми, спускаясь по сходням, – я бы хотел опять сесть на пароход… Не люблю приезжать домой.
– А я наоборот… Подожди, надо поискать Фрэнсис и Боба… Эй…
– Будь я проклят, если…
– Елена, как вы похорошели, вы великолепно выглядите! Где Джимпс?
Джимми потирал руки, одеревеневшие от тяжелых чемоданов.
– Здравствуйте, Херф!
– Здравствуйте, Фрэнсис!
– Правда, замечательно?..
– Как я рада видеть вас!
– Знаешь что, Джимпс, я поеду с беби прямо в «Бревурт-отель».
– Правда, он душка?
– Есть у тебя пять долларов?
– Только один доллар мелочью. И сотня чеком.
– У меня уйма денег, я поеду с Еленой в отель, а вы выкупайте багаж.