Джон Пассос – Манхэттен (страница 36)
Ветер подметал Пятую авеню, пустую и белую. Деревья в Медисон-сквер были неожиданно ярки и зелены, как папоротник в тусклой комнате. В «Бревурт-отеле» заспанный ночной портье взял ее багаж. В низкой белой комнате солнечный свет дремал на выцветшем красном кресле. Эллен, как маленький ребенок, бегала по комнате, хлопая в ладоши и брыкаясь. Надув губы и закинув голову, она расставляла свои туалетные принадлежности на бюро. Потом повесила желтую ночную рубашку на стул и начала раздеваться. Случайно увидев себя в зеркале, она подошла к нему нагая и стала разглядывать себя, положив руки на твердые, маленькие, как два яблока, груди.
Она надела ночную рубашку и подошла к телефону.
– Пошлите, пожалуйста, чашку шоколада и булочки в номер сто восемь… как можно скорее. – Потом она легла в кровать. Она лежала, смеясь, вытянув ноги на холодных, скользких простынях.
Шпильки кололи ей голову. Она села, вытащила их и распустила тяжелые кольца волос по плечам. Прижав подбородок к коленям, она сидела в раздумье. С улицы по временам слышался грохот грузовиков. В кухне под ее комнатой начали стучать посудой. Со всех сторон доносился шум пробуждавшейся жизни. Ей захотелось есть, и она почувствовала себя одинокой. Кровать казалась ей плотом, на котором она, покинутая, одинокая, навсегда одинокая, плыла по бурному океану. По ее спине пробежала дрожь. Она крепче прижала колени к подбородку.
III. Чудо девяти дней
Солнце движется к Джерси, солнце – за Хобокеном.
Стучат крышки пишущих машинок, опускаются шторы американских столов, подъемные машины поднимаются пустыми, спускаются набитыми. Отлив в нижней части города, прилив на Флэтбуше, Вудлауне, Дикмэн-стрит, Нью-Лотс авеню и Кэнэрси.
Розовые листки, зеленые листки, серые листки. ПОДРОБНЫЙ БИРЖЕВОЙ ОТЧЕТ. Строчки прыгают перед лицами, изношенными в лавках, изношенными в конторах, пальцы болят, ноги ноют, плечистые мужчины втискиваются в вагоны подземной железной дороги.
Отлив на Уолл-стрит, прилив на Бронксе.
Солнце падает за Джерси.
– Черт побери! – закричал Фил Сэндборн, ударив кулаком по столу. – Я не согласен. Нравственная физиономия человека никого не касается. Нужно считаться только с его работой.
– Ну и…
– Ну и вот, я думаю, что Стенфорд Уайт сделал для Нью-Йорка больше, чем кто бы то ни было. До него никто понятия не имел об архитектуре… А этот мерзавец Тау хладнокровно застрелил его и ушел восвояси. Ей-богу, если бы у здешних жителей была хоть капля рассудка, они бы…
– Фил, вы волнуетесь по пустякам. – Его собеседник вынул изо рта сигару, откинулся на спинку вращающегося стула и зевнул. – Черт, скорей бы получить отпуск! Как было бы хорошо снова побывать в лесу.
– А адвокаты-евреи, а судьи-ирландцы… – закипятился Фил.
– Ох, заткнись, старик!
– Вы, можно сказать, идеальный образец гражданина и общественника, Хартли.
Хартли рассмеялся и потер ладонью лысую голову.
– Все эти разговоры хороши зимой, но летом я их слышать не могу. Черт побери, ведь я же только и живу ради трехнедельного отпуска. Пусть все архитекторы Нью-Йорка провалятся в преисподнюю – лишь бы от этого не вздорожал билет до Нью-Рочел… Пойдем-ка лучше позавтракаем.
Стоя в лифте, Фил снова заговорил:
– Я знал только еще одного человека, который был настоящим, прирожденным архитектором. Это был старик Спеккер, у которого я работал, когда впервые приехал на север. Чудесный старый датчанин! Бедняга умер от рака два года тому назад. Вот это был архитектор. У меня есть целая папка его планов и чертежей здания, которое он называл «коммунальным домом». Семьдесят пять этажей, расположенных террасами, с висячими садами в каждом этаже, с отелями, театрами, турецкими банями, бассейнами для плаванья, конторами, оранжереями, холодильниками, рыночной площадью – все в одном здании.
– Он нюхал кокаин?
– Ничего подобного.
Они шли по Тридцать четвертой улице. Был душный полдень, и народу на улице было мало.
– Черт возьми! – разразился вдруг Фил Сэндборн. – Девушки в этом городе становятся красивей с каждым годом.
– Вам нравится новая мода?
– Да. Было бы неплохо, если бы мы становились с каждым годом моложе, вместо того чтобы стариться.
– Да, единственное, что нам, старикам, остается, – это смотреть на них.
– И в этом наше спасенье. Иначе наши жены бегали бы за нами с собаками-ищейками… Эх, если подумать о всех упущенных возможностях…
Когда они переходили Пятую авеню, Фил увидел девушку в такси. Из-под черных полей маленькой шляпки с красной кокардой два серых глаза, встретясь с его глазами, блеснули черно-зеленым блеском. Он затаил дыхание. Уличный гул умирал где-то вдали. Она не отводит глаз. Сделать два шага, открыть дверцу и сесть рядом с ней, рядом с ней, стройной, как птичка. Шофер гонит как осатанелый. Ее губы тянутся к нему, ее глаза как плененные серые птички.
– Эй, берегись!..
Тяжелый железный грохот обрушивается на него сзади. Пятая авеню кружится красными, синими, лиловыми спиралями. О господи.
– Ничего, ничего, оставьте меня, я через минуту сам встану.
– Сюда, сюда! Несите его сюда. Посторонитесь!
Крикливые голоса, синие колонны полисменов. Его спина, ноги – теплые, резиновые от крови. Пятая авеню содрогается от растущей боли. Маленький колокольчик звенит все ближе, ближе. Когда его поднимают в автомобиль «скорой помощи», Пятая авеню хрипит в агонии и лопается. Он выгибает шею, чтобы увидеть ее, слабый, как черепаха, опрокидывается на спину. Мои глаза приковали ее… Он слышит свой стон. Она могла бы остановиться, посмотреть, убит ли я. Маленький колокольчик звенит все тише, тише в ночь.
Тревожные звонки на улице не переставали трещать. Сон Джимми нанизывался на них, как бусины на тесемку. Стук разбудил его. Он сел на кровати и увидел Стэна Эмери. Лицо Стэна было серо от пыли, руки засунуты в карманы красной кожаной куртки. Он стоял в изножье кровати, смеясь, раскачиваясь взад и вперед, с каблуков на носки.
– Который теперь час?
Джимми сидел на кровати и тер глаза кулаками. Он зевнул и недовольно посмотрел на мертвые, бутылочного цвета обои, на щель зеленого ставня, пропускавшую длинный луч солнечного света, на мраморную каминную доску, на которой стояла эмалированная, разрисованная пышными розами тарелка, на потрепанный синий халат в изножье кровати, на раздавленные окурки папирос в лиловой стеклянной пепельнице.
Лицо Стэна было красным и коричневым. Оно смеялось под меловой маской пыли.
– Половина двенадцатого, – сказал он.
– Предположим, что сейчас половина седьмого. Так будет хорошо… Стэн, какого черта ты тут делаешь?
– Нет ли у тебя чего-нибудь выпить, Херф? Нам с «Динго» ужасно хочется пить. Мы за всю дорогу из Бостона сделали только одну остановку – пили воду и бензин. Я два дня не ложился. Интересно, могу ли я продержаться так неделю?
– Черт возьми, я хотел бы провести неделю в кровати!
– Тебе нужно работать в газете, Херф. Тогда ты будешь чувствовать себя занятым человеком.
– Что с тобой только будет, Стэн? – Джимми извернулся и спустил ноги с кровати. – В одно прекрасное утро ты проснешься на мраморном столе в морге.
Ванная комната пахла зубной пастой и карболкой. Половик был мокрый, и Джимми сложил его вчетверо, прежде чем скинуть ночные туфли. Холодная вода взбудоражила его кровь. Он подставил голову под душ, выскочил и стал отряхиваться, как собака. Вода стекала ему в глаза и уши. Он надел халат и намылил лицо.
пел он фальшиво, скребя подбородок безопасной бритвой. Мистер Гровер, боюсь, что на той неделе мне придется отказаться от работы у вас. Да, я уезжаю за границу. Заграничным корреспондентом. В Мексику. Нет, скорее всего, в Иерихон, корреспондентом «Болотной черепахи».
Он смазал лицо глицерином, завязал туалетные принадлежности в мокрое полотенце, проворно побежал по покрытой зеленым ковром, пахнущей капустой лестнице вниз и через переднюю в свою спальню. По дороге он встретил толстую квартирную хозяйку в чепце, чистившую ковер. Хозяйка подняла голову и бросила ледяной взгляд на его худые голые ноги, выглядывавшие из-под синего халата.
– Доброе утро, миссис Мэджинис.
– Сегодня будет жарко, мистер Херф.
– Да, кажется.
Стэн лежал на кровати и читал «Восстание ангелов».
– Черт возьми, я бы хотел знать несколько языков, как ты, Херфи.
– Французский я уже забыл. Я забываю языки еще скорее, чем выучиваю их.
– Кстати, меня выгнали из колледжа.
– Как так?
– Декан сказал, что лучше не возвращаться на будущий год. Он полагает, что есть другие поприща, где мои способности могут быть использованы гораздо лучше. Ты ведь его знаешь.
– Стыд и срам!
– Ничего подобного. Я страшно рад. Я только спросил его, почему же он не выгнал меня раньше, если он был обо мне такого мнения. Отец будет адски злиться. Но у меня хватит денег еще на неделю, чтобы не возвращаться домой. Ну так как же, есть у тебя выпивка?
– Эх, Стэн, может ли такой жалкий раб, как я, получающий тридцать долларов в неделю, иметь собственный винный погреб?
– Паршивая у тебя, в общем, комната… Ты должен был бы родиться капиталистом, как я.
– Не так уж она плоха… А вот что меня действительно раздражает, так это сумасшедшие тревожные звонки на той стороне улицы… Всю ночь…