Джон Пассос – Манхэттен (страница 21)
– Потому что мы когда-то любили друг друга.
– Я не собираюсь плакать. – Она утерла нос маленьким платком, свернутым в комочек. – Джордж, я начинаю ненавидеть вас… Прощайте!
Дверь резко захлопнулась.
Болдуин сидел за столом, покусывая кончик карандаша, ощущая летучий запах ее волос. У него першило в горле. Он закашлялся. Карандаш выпал у него изо рта. Он стер с него слюну носовым платком и сел в кресло. Он вырвал исписанный листок из блокнота, прикрепил его к стопке исписанных бумаг. Он начал на новом листе:
– Ах, это поезд, – сказал он вслух.
Он опять начал писать размашистым, ровным почерком:
Бэд сидел у окна в Союзе моряков. Он читал газету медленно и внимательно. Около него два человека со свежевыбритыми, красными, как сырое мясо, лицами, скованные крахмальными воротничками и синими костюмами, шумно играли в шахматы. Один из них курил трубку. Когда он затягивался, она всхлипывала. За окном нескончаемый дождь сек широкий мерцающий сквер.
«Банзай!» – кричали маленькие серые солдаты Четвертого японского саперного батальона, наводя мост через р. Ялу… (Спец. корреспондент «Нью-Йорк геральд».)
– Шах и мат, – сказал человек с трубкой.
– К черту! Пойдем выпьем. В такую ночь невозможно быть трезвым.
– Я обещал моей старухе…
– Знаю я твои обещания! – (Огромная багровая, густо поросшая желтым волосом лапа сгребла шахматы в ящик.) – Скажешь старухе, что ты выпил, чтобы не простудиться.
– И я не совру.
Бэд видел, как их тени мелькнули под дождем мимо окна.
– Как вас зовут?
Бэд быстро отвернулся от окна, спугнутый пронзительным, квакающим голосом. Он глядел в яркие синие глаза маленького желтого человечка; лицо жабы, широкий рот, выпученные глаза и жесткие курчавые черные волосы.
Бэд стиснул зубы.
– Мое имя Смис. А в чем дело?
Маленький человек неуклюже протянул ему квадратную, мозолистую ладонь:
– Очень приятно. А я – Мэтти.
Бэд невольно протянул ему руку. Тот пожал ее так сильно, что Бэд поморщился.
– А дальше как?
– Просто Мэтти. Лапландец Мэтти… Пойдем выпьем.
– Я пуст, – сказал Бэд. – Гроша медного нет.
– Ничего. У меня много денег – берите!
Мэтти сунул обе руки в карманы толстой полосатой куртки и показал Бэду две пригоршни ассигнаций.
– Спрячьте ваши деньги… А выпить я с вами выпью.
Пока они дошли до бара на углу Перл-стрит, локти и колени Бэда промокли насквозь. Холодная струйка дождя сбегала по его спине. Они подошли к стойке, и Лапландец Мэгги выложил пятидолларовую бумажку:
– Я угощаю всех! Я счастлив сегодня.
Бэд набросился на даровую закуску.
– Сто лет не жрал, – пояснил он, возвращаясь к стойке за выпивкой. Виски жег ему горло, сушил мокрое платье. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, идущим играть в бейсбол в субботу вечером. – Молодец Лапландец! – крикнул он, похлопывая маленького человечка по широкой спине. – Теперь мы с тобой друзья.
– Завтра мы с тобой садимся на пароход и уезжаем вместе. Что ты на это скажешь?
– Конечно поедем.
– А теперь идем на Баури-стрит, поищем девочек. Я плачу.
– Ни одна девочка с Баури не пойдет с тобой, япошка! – заорал высокий пьяный человек с висячими черными усами; он встал между ними, когда они, шатаясь, проходили дверь.
– Не пойдет, говоришь? – сказал Лапландец, откидываясь всем телом назад.
Его кулак, похожий на молот, внезапно вылетел вперед и въехал в нижнюю челюсть черноусого. Черноусый поднялся с земли и поплелся обратно в бар; дверь захлопнулась за ним. Изнутри донесся рев голосов.
– Ах, будь я проклят, Мэтти, будь я проклят! – заорал Бэд и опять хлопнул его по спине.
Они шли рука об руку по Перл-стрит под пронизывающим дождем. Бары ярко светились на углах истекающих дождем улиц. Желтый свет зеркал, медных решеток и золотых рам вокруг картин с розовыми голыми женщинами качался и прыгал в стаканах виски, вливался огнем в запрокинутый рот, вспыхивал в крови, пузырился из ушей и глаз, вытекал струйками из кончиков пальцев. Облитые дождем дома нависали с обеих сторон, уличные фонари колыхались, точно факелы. Бэд очутился в набитой лицами комнате. Женщина сидела у него на коленях. Лапландец Мэтти обнимал за шею двух других женщин, расстегнув рубашку, показывая грудь. На груди были вытатуированы зеленым и красным голые мужчина и женщина. Они обнимались, змея туго обвивала их своими кольцами. Мэтти выпятил грудь, ущемил пальцами кожу на груди – мужчина и женщина задвигались, и кругом захохотали.
Финеас Блэкхэд распахнул широкое окно конторы. Он смотрел на гавань, сланцевую и слюдяную, прислушивался к прерывистому грохоту уличного движения, к голосам, к стуку молотов на новой постройке, вздымавшимся с улиц города и клубившимся, точно дым, в порывах жестокого норд-веста, который дул с Гудзона.
– Эй, Шмидт, принесите мне полевой бинокль! – крикнул он через плечо. – Смотрите!
Он навел бинокль на толстобрюхий белый пароход с закопченной желтой трубой, который стоял у Говернор-Айленда.
– Это, кажется, «Анонда»?
Шмидт был толстый, дряблый человек. Кожа на его лице свисала широкими сухими складками. Он глянул в бинокль:
– Да, это «Анонда».
Он закрыл окно. Шум сразу стал глуше; теперь он напоминал морской прибой.
– Однако они быстро справились. Они будут в доках через полчаса. Бегите и поймайте инспектора Малигана. Он все устроил… Не спускайте с него глаз. Старик Матанзас объявил нам открытую войну. Он добивается судебного приказа. Если к завтрашнему вечеру тут останется хоть одна чайная ложечка марганца, я убавлю вам жалованье вдвое. Поняли?
Дряблые щеки Шмидта затряслись от смеха.
– Будьте спокойны, сэр. За это время вы могли бы уже узнать меня.
– Я знаю… Вы хороший малый, Шмидт. Я пошутил.
Финеас Блэкхэд был высокий, худой человек с серебристыми волосами и красным ястребиным лицом. Он опустился в кресло красного дерева перед столом и нажал кнопку звонка. В дверях появился белобрысый мальчик.
– Проведи их сюда, Чарли. – Блэкхэд тяжело поднялся и протянул руку. – Как поживаете, мистер Сторроу? Здравствуйте, мистер Голд… Присаживайтесь, пожалуйста. Да, так вот… Эта забастовка… Позиция, занятая железной дорогой и доками, интересы которых я представляю, абсолютно искренна и чистосердечна, вы это знаете… Я убежден – могу сказать, твердо убежден – в том, что мы сможем уладить все недоразумения самым дружественным и благоприятным образом. Конечно, вы должны пойти навстречу… Я знаю, в душе мы преследуем одни и те же интересы – интересы нашего великого города, нашего великого океанского порта…
Мистер Голд сдвинул шляпу на затылок и шумно откашлялся:
– Джентльмены, перед нами два пути…
На солнечном подоконнике сидела муха и гладила задними лапками крылышки. Она мылась, двигая передними лапками, точно человек, намыливающий руки, и тщательно терла свою большую голову. Джимми занес руку и опустил ее на муху. Муха жужжала и звенела в его кулаке. Он ухватил ее двумя пальцами и медленно растирал, пока она не превратилась в серое желе. Он вытер пальцы снизу о край подоконника. Ему стало жарко и противно. Бедная муха, она так старательно мылась. Он долго стоял, глядя на двор сквозь пыльное стекло, на котором мерцала солнечная пыль. Время от времени по двору пробегал человек без пиджака с тарелками на подносе. С кухонь доносились крики и звон перемываемой посуды.
Он смотрел на двор сквозь тонкое золотое мерцание пыли. У мамы был удар, и на той неделе опять в школу.
– Послушай, Херфи, ты научился боксировать?
– Херфи и Кид будут драться на звание чемпиона веса мухи.
– Я не хочу.
– А Кид хочет… Вот он идет. Становитесь в кружок, ребята!
– Я не хочу. Ну пожалуйста…
– Дерись, черт тебя возьми, не то мы изобьем вас обоих!
– Фредди, с тебя пятак – ты опять выругался.
– Ах да, я забыл.
– Начинайте… Бей его почем зря!