Джон Пассарелла – Обряд посвящения (страница 41)
— Райан…
— Она пишет: «Если честно, я не знала, как мы сможем жить вместе после нападения. По разным причинам это было бы невероятно тяжело для нас обоих. Мое решение оставить ребенка было самым тяжелым решением из тех, что мне довелось принимать, так как я понимала, что ты можешь решить не идти по этой дороге вместе со мной. Я знаю, мы совершенно не так представляли наше будущее, и будущее ребенка. Так что спасибо, что поддержал мое решение оставить его и вырастить как собственного. Вместе мы так сильны, любимый. Я знаю, что вдвоем мы справимся и сможем создать что–то хорошее из того, что пока было лишь ужасным».
Райан дочитал и посмотрел на отца:
— Ты всегда меня ненавидел.
— Неправда.
— Всю жизнь ты избегал меня, никогда не хотел проводить со мной время.
— Мне приходилось работать на двух работах, — возразил отец, — чтобы у нас была крыша над головой.
— Твоя вечная отговорка, — сказал Райан. — Но ты не видел во мне сына, вовсе нет. Я был как соседский мальчишка, за которым пришлось присматривать слишком долго, — он горько рассмеялся. — Все эти годы я чувствовал, будто недостаточно хорош для тебя, что чего–то во мне недостает. Как бы я ни старался, какие бы хорошие оценки ни получал, ничего не помогало.
— Ты усердно работал, — проговорил отец. — Возможно, я недостаточно часто говорил тебе об этом.
— Издеваешься? Ты никогда искренне не говорил: «Отличная работа». Ни комплимента, ни жалкой похвалы, я чувствовал только твое разочарование. Я думал, что недостаточно хорош. Я изменил внешность, — Райан схватил себя за прядь синих волос. — Каждый раз, глядя в зеркало, я думал, что со мной что–то не так. Из–за того, как ты со мной обращался.
— Ты не соседский мальчишка, — возразил отец, но продолжал смотреть над плечом Райана, будто кухонные шкафчики интересовали его больше, нежели сын. — Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе, что ты — сын твоей матери…
— Но не твой, — перебил Райан, наконец озвучив правду.
Он перекрасил волосы, чтобы спрятать естественный цвет, потому что тот слишком отличал его от отца, его единственного выжившего родителя.
— Не мой, — признался отец. — Я пытался дать тебе хороший дом, безопасное жилье, шанс вырасти и выучиться…
— Этот дом мне не родной, — зло проговорил Райан. — Это мотель, в котором снимают комнаты два чужака.
— Твоя мать была сильной, — сказал отец. — Я говорю себе, что ты ее сын, но когда смотрю на тебя… вижу только его.
— Моего настоящего отца?
— Человека, который напал на твою мать. Я его никогда не прощу.
— Кто… Где он? — спросил Райан.
— Они… Полиция его так и не нашла. Мы с твоей матерью решили вырастить тебя, но в тот день она оказалась недостаточно сильной.
— Когда на нее напали?
— Когда родился ты, — по щеке отца скатилась слеза. — У нее открылось такое сильное кровотечение, врачи перепробовали всё… — его голос на мгновение перехватило от эмоций. — Перед смертью она заставила меня пообещать… пообещать, что я позабочусь о тебе.
В эту секунду Райан, наконец, разглядел истинные эмоции, любовь к матери, которую он никогда не знал. Отец всегда был несгибаемым и сдержанным, никогда не проявлял эмоций. Он присматривал за Райаном, дал ему жилье, но никогда не показывал настоящей любви. Ни разу не прослезился ни от гордости, ни от радости. Он заботился о Райане, держал данное жене обещание, но ничего сверх.
Глядя, как отец прослезился — но не из–за него, никогда не из–за него — Райан почувствовал, как внутри снова вскипает ярость. Он получил больше симпатии от учителей, от родителей одноклассников, даже от совершенных незнакомцев, чем от этого стоящего перед ним человека.
— Ложь! — заорал Райан. — С той минуты, как я появился на свет, моя жизнь была одним большим обманом!
Зло зарычав, он взялся за край стола и перевернул его.
— Райан!
Он схватил сушилку для посуды с высыхающими стаканами и тарелками швырнул ее в стену. Стекло и керамика разлетелись, а сама сушилка сбила со стены календарь.
— Все эти годы я ненавидел свою жизнь! — выкрикнул Райан, надвигаясь на отца со стиснутыми кулаками. — И теперь я знаю почему. Потому что я ненавидел тебя!
Ошеломленный, отец едва среагировал, когда Райан ударил его по лицу. Нос под костяшками хрустнул и сместился. По лицу отца полилась кровь. Райан ударил его еще раз, сбив с ног. Когда отец упал, он правой ногой пнул его в живот.
Отец беспомощно согнулся пополам.
Райан снова занес ногу и примерился носком ботинка к голове отца. Внутри бурлил гнев, и он представлял разбитое лицо отца, размозженный череп, и картинка эта вызвала у него предвкушающую улыбку. Он дрожал от желания вытряхнуть жизнь из человека, который превратил его существование в фикцию.
Однако в последний мгновение что–то помешало ему нанести смертельный удар, что–то вступило в бой с гневом и победило.
— Ты этого не стоишь, — яростно прошептал Райан и выбежал на улицу.
Стоя перед домом — который никогда не был ему родным — он уперся ладонями в колени и тяжело дышал, дожидаясь, пока восстановится сердцебиение. Когда в голове начало проясняться, он понял, что остановило его — Сумико. Она была тем единственным, что по–настоящему что–то значило в его жизни, и глубоко внутри он осознавал, что, убив отца, потеряет ее навсегда. На мгновение он заглянул в бездну, и оттуда на него взглянула бесповоротность.
Пусть даже Райан оттолкнул Сумико ради ее же безопасности, он не мог принять будущее без возможности присутствия ее в его жизни. Она спасла его отца. Но он не знал, может ли что–нибудь спасти его.
Дезориентированный, Джесс решил, что выпитое накануне пиво вызвало обезвоживание, потому что с телом определенно было что–то не так, причем не обычное похмелье. Он решил, что еда успокоит желудок и прогонит или приглушит пульсирующую головную боль. Он побрел по коридору к лестнице и схватился за перила правой рукой, левой массируя лоб. Бугорки на лбу — они бы находились прямо за линией волос, не брейся он наголо — ощущались сухими и пластинчатыми, будто какая–то сыпь. А еще он нащупал рассечение на коже, как порез, только что без крови.
Отец взбирался вверх по лестнице, сжимая в руке большую бутылку пива и мало обращая внимание на происходящее. Отвлекшись на бескровный порез, Джесс врезался в него и выбил бутылку. Та ударилась о ступеньку и перевернулась, разлив остатки пива.
— Какого черта? — невнятно проворчал отец. — Парень, ты что, придурок?
Джесс пихнул его к стене и злобно проговорил:
— Пожалуй. Раз все эти годы терплю твои пьяные выкрутасы.
— А вот и нет, приятель! — заорал отец, брызгая слюной. — Это мне приходилось терпеть тебявсе эти годы! А теперь принеси пользу: притащи мне другую бутылку и прибери этот чертов бардак!
— Я похож на твоего слугу, папаша?
Отец наклонился так близко, что у Джесса не осталось другого выбора, кроме как вдохнуть кислую смесь выпивки и рвоты, которой несло у него изо рта:
— Нет. Ты похож на то, что я с подошвы ботинка соскребаю.
Джесс схватил его за подбородок и сильно ударил головой об стену. Обрамленная рамкой фотография, на которой отец с приятелями по рыбалке стояли около какой–то хижины, свалилась и поскакала вниз по ступенькам. Не успел отец среагировать, как Джесс пнул его в толстый живот, а потом схватил за плечи и швырнул с лестницы.
Отец неловко скатился вниз, ногой сломав по пути две стойки. У подножия лестницы он остался стоять, покачиваясь, на четвереньках, собираясь с силами или пытаясь восстановить равновесие, чтобы встать.
Джесс слетел вниз, схватил его за волосы и поднял ему голову достаточно высоко, чтобы ударить.
— Вперед, отморозок, — невнятно протянул отец. — Валяй, тупой сукин сын. Убей меня точно так же, как ты убил собственную мать!
Джесс отпустил его и отшатнулся, уставившись на отца так, будто тот отрастил вторую голову:
— Что?
— Ты убил ее, — повторил отец. — Так вперед, убей и меня. Для ровного счета.
— Какого черта ты несешь? — яростно заорал Джесс. — Мама сбежала! Не смогла вынести жизнь с тобой. И никто бы не стал ее винить.
Джесс винил ее. За то что бросила его с этим никчемным человеком, за то, что оставила его. Отец любил обвинять Джесса в ее уходе, говорил, что она не смогла взять на себя воспитание ребенка и ушла, чтобы избежать ответственности. Но Джесс знал, что она ушла, потому что ее муж был никчемным пьяницей. Единственное сомнение, которое закрадывалось ему в мысли, выливалось в попытки понять, зачем ей оставлять маленького ребенка с накачанным пивом неудачником.
— Это был ты, — отец указал на него. — Урод. Ты убил ее.
Он неуклюже поднялся на ноги, используя в качестве опоры кухонный стол. В его нетрезвом состоянии усилия встать и восстановить равновесие потребовали всего оставшегося у него соображения и выдержки. Пыхтя, он пятился, пока не врезался в кухонную стойку. Джесс шагал за ним, сжав кулаки.
— Ты никчемный лжец, — сказал он. — Она убежала от тебя!
— Хочешь доказательство, умник? Я свожу тебя на ее могилу!
— Обманщик!
Всю жизнь мысль о том, что мать может вернуться, может связаться с ним и предложить сбежать от этого жалкого подобия отца помогала Джессу остаться в своем уме. Крохотная крупица надежды, что где–то жизнь может иметь смысл. Он ненавидел ее поступок, но думал, что сможет простить ее… если она вернется.