Джон Маррс – Code. Носители (страница 26)

– Ты любишь Теда?

Эмилия уже открыла рот… и не смогла ответить.

– Тебя хоть к нему тянет? Можешь сказать: «Это мой человек»?

– Не могу. Из-за амнезии.

– Нет у тебя никакой амнезии.

– Есть! Врач сказал! Я обследовалась.

– За деньги даже профи оставит первичный диагноз в силе. Твой Фазул Чаудри – не исключение. Чудеса: жил в ипотечной кабале – и в один день стал свободен… Ты не сама лишилась памяти. Тебя лишили.

– Кто? Что со мной сделали?!

Женщина повернулась к напарнику.

– Адриан?

– Мы не в курсе, но, как результат, – прошлое у тебя отняли, – заговорил мужчина низким вибрирующим голосом, глотая слова. – Вернуть его – проблема, однако Бьянка нашла выход. Тебя прежнюю знали пятеро, они и помогут. Их нужно только вычислить.

– Где они?

– Четверо скрываются под чужими именами в разных уголках страны. С пятым ты живешь.

– Тед? – Эмилия нахмурилась. – Что ему известно?

– Нам тоже хотелось бы знать. Он сто раз мог сказать правду, а вместо этого накрутил черт знает что… Мы поможем пролить свет, обещаю.

– Не за спасибо, так?

– Почти. Мы знаем, что Тед на следующей неделе улетает в Европу. У нас есть к нему деловое предложение.

– А если я откажусь? Встану и уйду, что тогда?

– Ради бога, мы тебя не держим. Только от твоей идиллии тебе жутковато, тут сразу видно. Кому охота жить в выдуманном мире и терзаться догадками? Без нас такая судьба тебя и ждет – пока Теду не надоест и они не решат тебя прикончить.

Глава 33

Флик, Олдборо, Саффолк

Флик еще только предстояло пригубить шампанского, которое ей выдали на входе в главную галерею Олдборо.

Она обвела глазами выставочный зал с сотней-другой гостей; тут и там виднелись завсегдатаи паба. Поговорить бы с кем-нибудь об искусстве, да как, если знаешь о нем только секретную информацию? И где осели отнятые нацистами у евреев картины – у кого из английской знати, если точнее. И где якобы пропавшие, а на деле подаренные иностранным лидерам шедевры мэтров.

Тем не менее, даже неискушенного зрителя работы Элайджи поражали до глубины души. Здесь были и масляные полотна до потолка, и гравюрные портреты поменьше – и все до такой степени подробные, что магическим образом завораживали. Морщины, родинки, поры, ассиметричные брови, волосы в ушах, даже кривоватый зуб – здесь сочетались художественная безупречность и беспощадность. Барный набросок был в этом плане куда милосерднее.

Пуще остальных внимание приковал портрет рябого старика. Его нахмуренный лоб прореза́ли даже не морщины, а борозды; радужки хранили следы былой лазури. Флик не могла отвести взгляд – все представляла, как много радостей и невзгод выпало на долю человека с таким лицом.

И все бы ничего, да портрет обрывался на левой половине.

– Это Джейкоб, – раздалось за спиной.

У Флик по рукам побежали мурашки. Она резко повернулась и увидела перед собой Элайджу. От его полуулыбки в животе запорхали бабочки. Взгляд скользнул на три расстегнутые пуговицы его черной рубашки. До чего тянуло ее сорвать!

– Джейкоб? Кто это? – с напускным равнодушием поинтересовалась Флик.

– Местный. Всю жизнь тут прожил.

– А сейчас он где?

Элайджа поднял глаза к потолку, затем опустил в пол и пожал плечами.

– Такой дедуля куда угодно мог попасть. То, бывало, радушием осыплет, то всю душу из тебя вытащит – совершенно непредсказуемый старикан был. Но внешность очень колоритная.

– Что с ним случилось?

– Умер за штурвалом своего баркаса. Всю жизнь ловил омаров, а однажды не вернулся. Береговая охрана нашла баркас, а там он в рубке на полу. Сердечный приступ.

– Хорошая смерть, – протянула Флик. – Умер за любимым занятием… – На секунду в уме возник Кристофер. У него было так же: умер, убивая. – А почему портрет не окончен?

– Можно было окончить по памяти и фотографиям – эскизы уже были. Но в незавершенности есть своя изюминка. Неизвестное манит.

– О дяде своем рассказываешь? – вмешался Мик, владелец «Лисы и гончих». – Забавный был малый.

Флик подняла брови, недоумевая, почему Элайджа умолчал о родстве.

– О чем и речь, – продолжил он. – Чужие тайны притягательны. На воздух со мной не хотите?

– А ваша выставка?

– Моя выставка – мои правила. Мы пойдем, Мик.

Из соседнего помещения вынырнула Грейс и подмигнула Флик. Элайджа через длинный коридор и подсобку вывел ее на задний дворик с клумбами и лужайкой, очерченной деревянным бордюром. Затем жестом пригласил присесть.

– Почему на картинах нет ценников? – начала Флик, толком не поняв, с какой стати завела разговор о деньгах.

– А что, купить хотите?

– Мне столько за год не накопить.

– Ценников нет, потому что картины не продаются.

– Так это не выставка-продажа?

– Такая у меня традиция, а я в этом плане страшный консерватор. Выставляюсь дома, чтобы выяснить, к каким картинам больше всего тянет земляков. На будущее. В данном случае – перед большой выставкой в Бирмингеме через пару недель. Ваш портрет стал бы ее жемчужиной.

– Я уже позировала, не подозревая. В баре.

– То был беглый набросок.

– И тем не менее.

– Значит, твердое «нет»?

– Увы, – со смешком ответила Флик. – Благодарю, но нет.

Картина привлечет к ней лишнее внимание. Опасно.

– Уже второй раз за неделю вы мне отказываете.

– Есть разница между «нет, спасибо» и железобетонным отказом.

– Так с ужином был не отказ?

Флик склонила голову набок.

– Было «нет, спасибо».

Элайджа лукаво приподнял бровь.

– Могу ошибаться, конечно, но между нами что-то есть, а вы упорно это отрицаете.

Она уперла взгляд на свои туфли.

– Давайте не будем.

– Вы замужем?

– Нет.