Джон М. Форд – Люди ночи (страница 8)
– Это оно, – сказал Борис.
Он достал из рюкзака «Поляроид», отступил на шаг и нажал кнопку. Блеснула вспышка, и аппарат выбросил проявленную фотографию.
– Машинописная расшифровка тоже нужна. – Сьюзен оглядела кабинет. – Поищи в гостиной.
Борис вернулся через минуту с тонкой пачкой прошитых степлером машинописных страниц. Сьюзен взяла их, аккуратно положила на старинный манускрипт в коробке, закрыла ее и принялась затягивать ремешки.
Борис открыл ее сумку и достал металлическую коробку, такую же, как на столе.
– Готово?
– Да. – Сьюзен взяла со стола манускрипт.
Борис поставил на его место коробку, которую держал в руках, расстегнул ремешки, снял крышку. Внутри лежали машинописные листки, а под ними – исписанные бурыми чернилами страницы, такие же, как в первой коробке.
– Отличную работу они проделали, – сказал Борис, глядя на поляроидный снимок, чтобы уложить коробку в точности как она лежала.
– Им за нее платят, в точности как нам за нашу, – ответила Сьюзен.
Борис указал на копию расшифровки.
– На ней не будет его отпечатков пальцев.
– Пол на кухне, – сказала Сьюзен.
Борис кивнул, взял прошитые листы и открыл кухонную дверь. Ручеек молока бежал мимо стола, за которым читал Беренсон. Борис легким движением кинул машинописные листы в молоко, глянул на кофейную кружку с надписью «ЦИКУТА», усмехнулся про себя и закрыл дверь.
Сьюзен застегивала свою сумку, в которой лежала коробка с манускриптом.
– Время?
– Двадцать две минуты. – Борис последний раз глянул на фотографию, затем убрал ее и фотоаппарат в рюкзак.
– Приятно с тобой работать, Борис.
– Надо нам как-нибудь с тобой выпить, Сьюзен, – сказал он, и оба рассмеялись.
Это была профессиональная шутка, смешная и страшная одновременно. Смешная, потому что они, скорее всего, больше не встретятся, страшная, потому что, если кого-нибудь из них пригласят выпить и тот, придя, увидит другого, значит поблизости будет кто-нибудь вроде Нила. Улыбающийся тому единственному, чему улыбаются люди такого сорта.
Николас Хансард держал на коленях кружку с надписью «ЦИКУТА». Кофе в ней давно остыл. Хансард думал о человеке, который подарил ему эту кружку и велел из нее пить.
Это было через полгода после того, как Луиза наконец умерла. Хансард болтался в Нью-Йорке с никому не нужной докторской степенью, преподавательским сертификатом и долгами за медицинское обслуживание, сумма которых не укладывалась в человеческое воображение. Он тратил свои обеденные деньги в игровом магазинчике «Умелый стратег» на Тридцать третьей улице и заметил список на доске объявлений для игроков в «Дипломатию». В углу, под номером телефона, стояло: «Докторская степень обязательна».
Хансард позвонил по указанному номеру. «Докторская степень по истории, – сказал он. – Я предпочитаю играть за Австро-Венгрию». Человек на другом конце провода рассмеялся и пригласил Хансарда на квартиру Беренсона в Верхнем Вест-Сайде.
«Дипломатия» – военно-политическая настольная игра; действие происходит в вымышленной Европе начала двадцатого века. Правила проще, чем в шахматах, но шахматы – дуэль без жалости и уступок. В «Дипломатии» семь игроков заключают и нарушают союзы, предлагают сделки и ждут удачного времени для предательства. Группа доктора Беренсона состояла из университетских преподавателей, политиков и настоящих дипломатов. Человек пятнадцать жили в Нью-Йорке, еще десятка два приходили играть, бывая в городе по делам или проездом. Докторская степень на самом деле не требовалась. «Честно сказать, – заметил Беренсон, – я все жду, когда кто-нибудь позвонит и скажет: “К черту степень, возьмите меня в игру”».
Собирались в квартире 5а, одетые в костюмы с Сэвил-роу, куртки-сафари или футболки с джинсами, изредка во фраках. Деревянные фигурки, изображающие армии и флоты, были изготовлены по индивидуальному заказу. Над огромным, покрытым стеклом игровым полем орехового дерева красовалась табличка:
ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДЕРЗКИМ ВЫ, РАЗВЯЗНЫМ, ГОРДЫМ, РЕШИТЕЛЬНЫМ, А ИНОГДА УДАРИТЬ, КОГДА ПРЕДСТАВИТСЯ УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ.[20]
– Кристофер Марло, – сказал Хансард, увидев ее в первый раз. – «Доктор Фауст».
– Верно, – воскликнул Беренсон, радуясь, как может радоваться лишь преподаватель, получивший от студента правильный ответ. – Одна из самых актуальных в наше время пьес, я полагаю.
Отсюда разговор перешел к театру и актуальности, политике и актуальности, истории и политике. Сложившийся вокруг Беренсона мозговой трест не мог ограничиться настольной игрой, когда реальность оставляет такой простор для игр.
Как-то в воскресенье, в два часа ночи, после того как Хансард привел Турцию к трудной победе, они с Беренсоном смотрели по кабельному телевидению дебаты в нижней палате конгресса. Обсуждалась помощь Никарагуа.
– Чертов империализм, – сказал Беренсон.
– Вы хотите, чтобы сандинисты победили? – спросил Хансард.
– Я хочу, чтобы им не давали повода сваливать свои поражения на других. Шайка Ортеги списывает на контрас любые преступления своей администрации. Они истребляют мискито, вводят карточки на все подряд, закрывают газеты и прижимают церковь, а все потому, что где-то есть человек с оружием американского производства.
– Москва в любом случае будет поддерживать их режим.
– И что с того? Это ее трудовые деньги, пусть делает с ними что хочет. Давайте я расскажу вам маленький грязный секрет современной войны. Она никому не по средствам. И я не про то, чтобы взрывать большие бомбы, хотя их, безусловно, очень и очень много. Цена мобилизации для крупных держав стала неподъемной.
Беренсон встал, подошел к игровому полю «Дипломатии» и глянул на разноцветную карту.
– В масштабе театра военных действий с финансовой точки зрения приемлема лишь ядерная война, поскольку она предполагает использование имеющегося оружия одноразового применения. Ракете, после того как она выпущена, не надо покупать запчасти, обеспечивать ее горячим питанием, медициной и сухим местом для ночевки. Не надо платить ей зарплату, не надо возвращать ее домой на корабле или в гробу. Она даже хоронит себя сама, можно сказать.
Он провел рукой по игровому полю.
– Проблема со старым добрым широкомасштабным термоядерным конфликтом в том, что в военном смысле он дает хер с маслом. А мы с вами оба говорили миллиону студентов, что война – продолжение политики. Добром вам того, чего вы хотите, не отдают, приходится пускать в ход кулаки.
Беренсон заходил по комнате.
– И если вы рассчитываете уцелеть – именно уцелеть, а не победить, никто не
Он вернулся к игровому полю; его лицо отражалось в стекле.
– Но никто так не говорит, потому что угроза неубедительна – трудно поверить в конец света. Мы вообще верим в поразительно малую часть того, что говорим другой стороне. В этом и заключается одно из чудес дипломатии.
Таков был Аллан Беренсон – циничный, выспренний, выкручивающий язык ради нужных слов. Вскоре после этого Хансарду пришло письмо из Валентайна. Он впервые слышал об этом колледже и тем более не посылал туда резюме, поэтому заключил, что обязан работой Беренсону.
Даже после первого звонка от Рафаэля и первого проекта Хансард подспудно считал, что Беренсон связан с Белой группой и как-то, как-то…
– Никогда не влюбляйся в гипотезу, – сказал Хансард вслух.
Снова Аллан Беренсон, в другой раз, когда они засиделись допоздна:
– Журнал «Иностранные дела» был бы куда правдивее и значительно занимательнее, если бы некоторых деятелей время от времени называли лживыми ублюдками. Однако наша беда в том, что мы все актерствуем. Весь мир действительно театр. Театр жестокости, театр войны, театр абсурда. Мы играем в «Дипломатию», но реальная дипломатия – тоже игра, и в ней надо скрывать свои заветные желания, чтобы выменять чужое сокровище на хлам.
– Аллан, – сказал Хансард чуть хмельным от пива «Фостерс» голосом, – правда ли, что вы чуть не стали советником президента?
Беренсон рассмеялся:
– Правда ли? Да. Я за малый чуток не стал главным бонзой по нацбезопасности. Давайте расскажу, как все было.
Он рассказал. Это была запутанная вашингтонская история с упоминанием громких имен и влиятельных комитетов, закончившаяся тем, что жена некоего сенатора услышала некое слово во время обеденного приема на лужайке перед Белым домом.
– Итак, сенатор сказал: «Профессор, я надеюсь, вы объяснитесь прямо». А я ответил: «Не знаю, насколько прямее я мог бы выразиться, сенатор. Марксистский пропагандист объявил бы, что средства производства должны принадлежать народу, но я говорю вам, идите в жопу».
Эту часть рассказа Хансард запомнил, а громкие имена и названия комитетов забыл.
Пока не прочел две фамилии в списке майора Т. С. Монтроза. Фамилии людей, которые начинали с торговли разведданными, а позже стали торговать своим влиянием и репутацией, чтобы подсадить шпионов в высшие эшелоны западных спецслужб.
Филби был в коротком списке кандидатов на пост главы британской разведки. Израильский агент Эли Коэн так успешно внедрился в сирийскую армию, что едва не стал министром обороны Сирии. В том, что законсервированный советский агент мог стать советником президента по вопросам национальной безопасности, не было ничего фантастического. Как и в том, что дело сорвалось из-за того, что кто-то незначительный обиделся на какое-то незначительное слово.